• Приглашаем посетить наш сайт
    Сумароков (sumarokov.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 1. Глава 4.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 4

    БЛИЖНИЕ

    Пытливо доискиваясь, сочетание каких условий дало любезного его сердцу писателя, Горький перебирал: Дед Лескова был священник, бабушка - купчиха, отец - чиновник, мать - дворянка; таким образом, писатель объединил в себе кровь четырех сословий, но очень вероятно, что наиболее глубокое влияние оказал на него человек пятого сословия - солдатка-нянька, крепостная" и т. д. **50.

    Об отце и матери говорено уже в меру знаемого. Никогда не забывая о своем изгнании из родительского дома, Семен Дмитриевич не видел большого удовольствия распространяться о своем жесткосердом отце. Не удивительно, что о деде писателя не сбереглось и пространных воспоминаний.

    Прожив жизнь в служилой среде и женившись на девушке дворянского круга и воспитания, Семен Лесков совершенно отошел ото всего, с семинарии ненавистного ему "левитского".

    Новое, жизненно-лучшее заслоняло и отодвигало старое, худшее: карачевское отходило в даль времен и полуапокрифических преданий, не вызывая сожалений о себе. На смену выступали: высшая культура, лучший

    * Архив А. Н. Лескова.

    ** Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 85.

    бытовой уклад нового родства, более счастливые и выигрышные правовые и материальные условия последнего.

    Естественно, что в орловско-киевских Лесковых, начиная с самого писателя, жило уже больше алферьевского, чем старолесковского. Дед по отцовской линии в их представлении не жил. О нем никто не говорил, его никто не вспоминал. Не позабыли, а просто не знали.

    Когда я, в отроческие годы, пытался узнать о нем что-нибудь, отец мой, старший из детей Семена Дмитриевича, шутливо отвечал: "Умен был крутопоп Дмитрий, чего и тебе желаю!" И только.

    Все карачевское отмирало, погружалось в забвение. Никто, например, не исключая и Николая Семеновича, не был уверен, в каком именно уезде стояло, давшее всему роду имя, село Лески.

    Бабки по отцу точно и вовсе не было. Даже имя ее не сбереглось.

    Из всех былых аборигенов села Лески в живых оставалась уже одна вдова Пелагея Дмитриевна, связи с которой у Семена Дмитриевича в семинарские его годы сложиться было некогда, а по возвращении его с Кавказа создаваться было поздно.

    В резко "обновленном" родстве брата ей было неприютно. Жизнь ее смолоду шла от него стороною. Сказания о ней ее знаменитого племянника сильно беллетризованы; смело усложнены они и портретно. В панинские годы, мальчиком, он мог иногда ее видать и слышать любопытные рассказы ее о трубчевско-карачевских былях. Определенного положения в алферьевско-страховском свойстве брата она не заняла. Выпавшая ей на долю, сызначала не задавшаяся, жизнь содействовала тому, что ее стали называть "проказницею". Все три сестры Алферьевы были другого закала и проказниц не жаловали. К киевским временам она уже совсем сошла с горизонта, и речей о ней я в свои побывки в Киеве не слыхивал. Не вспоминал о ней в разговорах со мною и мой отец, нескупо отведший, однако, ей кое-где не слишком бесспорные роли и позиции в своих произведениях *.

    * См.: "Благоразумный разбойник". - "Художественный журнал", 1883, N 3; "Об оригинальных попадьях". - "Новости и биржевая газета", 1883, N 70; "О безумии одного князя. - "Газета А. Гатцука", 1884, N 11, и изд. "Огонек", М., 1940; "Юдоль" и "О квакереях". - Собр. соч., т. XXXIII, 1902-1903.

    * * *

    Другую картину образов и воспоминаний дают отношения с дедом и бабкой с материнской стороны.

    О деде, Петре Сергеевиче Алферьеве, Лесков говорит как о человеке энергичном, развитом, умном и по-своему "в духе времени" добром. Охотно упоминаются и братья его, двоюродные деды писателя - Василий Сергеевич, "ученый", и Иван Сергеевич - служивший в московском сенате.

    Вовлеченность этих людей в литературные интересы косвенно подтверждается одним из писем Лескова к Суворину: "Покорно вас благодарю за экземпляры "Горе от ума". Они очень, очень изящны. Статья ваша живая и чуткая. Гарусовским списком, думается, вы, однако, напрасно пренебрегаете 51. Некто Алферьев в Москве имел тетрадь, где "Горе от ума" было списано его рукою, а на ней, - не знаю, по какому случаю,- была грибоедовскою рукою сделана надпись: "Верно - Грибоедов", и стояло какое-то число. Тетрадь эта долго жила у нас в семье, и я по ней впервые выучил "Горе от ума", на котором было написано автором "верно". И то было вполне схоже с Гарусовым" *.

    Сам Петр Сергеевич тоже служил, не в больших чинах, в московском Сенате, имея за женой дом с садом и угодьями где-то на Новинском бульваре. Семья жила в хорошем достатке. При развертывании успехов наполеоновских полчищ он был командирован в Казань для отвоза туда сенатского архива. Перед отъездом он зарыл в землю все серебро, ценности и документы, наказав жене не мешкая собираться и, оставив дом на верных людей, ехать с детьми в родную ему Орловщину.

    В Москве, по определению Лескова, "ершился, метался, прядал во все стороны" пресловутый Ф. В. Ростопчин **.

    Благодушнейшая Акилина Васильевна, как и многие другие, доверилась "ерницким", успокоительным ростопчинским "афишам" и засиделась чуть не до вступления французов в город. С чрезвычайным трудом раздобыв какой-то возок, она едва вырвалась из покидавшейся уже всеми Москвы.

    * Письмо от 30 марта 1886 г. - Пушкинский Дом.

    ** "Герои отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому". - "Биржевые ведомости", 1869, NN 70, 98 и др. Без подписи.

    Прибежавшие в Орел Алферьевы приютились у каких-то своих прежних друзей. Будущее особенно не тревожило: если московский дом даже и сгорит - есть место, на котором можно вновь отстроиться и, выкопав хорошо схороненные ценности, снова зажить по-старому в освобожденной от двунадесяти язык первопрестольной.

    Вышло не так. Возвратившийся из Казани с сенатским архивом Петр Сергеевич не сумел не только разыскать закопанное достояние свое, но даже определить межи своего участка и, за утратой всех документов, доказать свои права на него. Огонь начисто сровнял целые кварталы. Все было потеряно. Жить с большой семьей в Москве на сенатское жалованье без собственного дома и всего былого достатка нечего было и думать. Семье возвращаться стало не к чему. Приходилось всем осесть в Орле. Он подал в отставку и приехал в Орел.

    Здесь, в когда-то родном городе, выпало испить горькую чашу безземельных и бездомных обнищеванцев. Жили трудно. Муж где-то скромно служил, жена, с подручными женщинами, прирабатывала шитьем и рукоделием. Дочери, подрастая в нужде, как умели помогали матери в мелких поделках.

    Так шло лет шесть. Потом подвернулось предложение прежнего знакомого, по оценке Николая Семеновича, "полупомешанного", богатого и видного помещика М. А. Страхова, владельца села Горохова, управлять его имениями. Переехали и поселились в богатой усадьбе, но, конечно, в скромном управительском флигельке. А через несколько лет, когда старшей дочери, Наталии Петровне, фактически не хватало полных пятнадцати лет, этот пятидесятилетний холостяк, ровесник ее отца, возжелал на ней жениться. Отказа благодетелю быть не могло. Тут же, в 1824 году, Алферьевы, в качестве родни хозяина, перебрались из своего флигелька в просторный "господский" дом.

    Гороховская деятельность деда отмечена, между прочим, любопытной борьбой его с заклинателями, наговорщиками, "пережинами", "заломами" и вообще со всеми видами мракобесия, описанными впоследствии его внуком *.

    * "Случай из русской демономании". - "Новое время", 1880, NN 1529, 1533, 1536, 1542, 1552, или под заголовком "Русские демономаны" в сборнике "Русская рознь" (СПб., 1881).

    Петр Сергеевич бесспорно был человеком ясного ума, прекрасных способностей, большого жизненного опыта, изрядной образованности, ненавидевший невежество и суеверие в народе и еще больше в дворянско-помещичьей среде. Своему единственному сыну он позаботился дать такое образование, какого не дал своим детям никто другой во всем родстве, обладая несравненно лучшими материальными средствами и принадлежа даже к более поздним поколениям.

    Умер он в Горохове около 1840 года, лет на пять позже "благодетеля" Страхова. Погребен на местном приходском кладбище села Добрыни, получившем свое место в произведениях Лескова *. Не забывал внук помянуть деда и в печати **.

    * * *

    Бабка Акилина родилась в 1790 году в Москве в весьма достаточной купеческой семье Колобовых.

    По утверждению внука-беллетриста, она была взята "в дворянский" род "не за богатство, а за красоту", причем "лучшее ее свойство было - душевная красота и светлый разум, в котором всегда сохранялся простонародный склад. Войдя в дворянский круг, она уступила многим его требованиям и даже позволила звать себя Александрой Васильевной, тогда как ее настоящее имя было Акилина" ***52.

    На самом деле о красоте ее в родстве никто другой не говорил. Была статность, рост, беспретензионная пригожесть. "Черт" в добродушном простоватом лице не было.

    С именем дело шло тоже иначе: это была пожизненная ее драма. Ко времени разрешения ее матери от бремени отца не случилось в Москве. Приходский священник, не то в отместку за что-то ее отцу, не то по неодолимому упрямству, невзирая на все мольбы роженицы, "нарек" младенца не Александрой, как было заказано, на случай рождения девочки, отцом, а "по святцам", - какая святая пришлась в день рождения ребенка.

    * Напр., "Дворянский бунт в Добрынском приходе". - "Исторический вестник", 1881, N 2.

    ** Напр., в статье "Синодальные персоны". - "Исторический вестник", 1882, N 11, с. 398; "Геральдический туман". - Там же, 1886, N 6, с. 602.

    *** "Несмертельный Голован", гл. 2, 8, 12. - Собр. соч., т. IV, 1902-1903.

    Вернувшийся вскоре Колобов пришел в ярость. Он слышать не мог неблагозвучного имени новорожденной, видя в нем поругание своей купеческой именитости и избыточности. Бросился к архиерею - тщетно! Тогда он строго-настрого приказал всем в доме облагороженно называть девочку Александрой, раз навсегда забыв оскорблявшую его "Акилину". Тайна эта соблюдалась всеми, и особенно ревниво хранила ее сама не любившая своего крестного имени бабушка. Каково же было удивление всех предстоявших на панихидах по ней, когда священник возгласил "вечную память болярине Акилине"!

    Кстати уж и о дворянстве рода, в который "была взята" усопшая. Я уже отмечал, что первые десятилетия писательства Лесков в автобиографических заметках, повестях и даже письмах не упускал упоминать о дворянстве всего своего родства и о собственном. Мы уже знаем, что Щебальскому он писал, что его мать была "чистокровная аристократка". С годами и в этой области возобладал демократизм и скепсис. Однако, пока живы были мать и старшие родичи, ему приходилось сдерживаться. Год за годом все они "побывшились", вымерли. И вот в "заметке о родовых прозвищах", характерной уже по одному своему заглавию - "Геральдический туман", предпринимается поход против обуявшего многих поветрия кичливости происхождением и стремления многих "выскочек" и "прибыльщиков" непременно "сочинять себе небывалые роды". Дошел тут черед и до "разночинцев", а с тем беспощадно развенчивалось и все алферьевскoe дворянство.

    "Как на анекдот в этом роде, - писал автор, - укажу на довольно распространенную в России фамилию, звук которой таков, что все слышат в ней нерусское происхождение и даже прямо чувствуют в ней происхождение итальянское. Эта фамилия, о которой я говорю, есть Алферьевы. Их очень много везде... Канцелярия старого московского Сената считала одно время у себя "целое племя" Алферьевых... Было по Москве много еще и других Алферьевых, и все они были не старые родовитые дворяне, а из чиновников и отчасти из "колокольных дворян", то есть из духовенства... Между линиями же Алферьевых один московский отводок отличался образованностью и другими хорошими качествами, и тут были усвоены уже некоторые приемы родовитой знати. Эти Алферьевы (тоже не дворяне) были по мужской линии

    Сергеи и Иваны... Один из них, Василий Сергеевич, печатавший стихи и посвящавший их своей "Гурлиньке", слыл даже за очень ученого, каковым, впрочем, кажется, не был... 53

    Учеными московскими изысканиями род Алферьевых был произведен от "знаменитого итальянца Альфиери".

    Моя матушка происходила из этого рода Алферьевых, и мы с детства привыкли знать, что "Алферьевы итальянского происхождения". О дяде моем, недавно скончавшемся профессоре Киевского университета, С. П. Алферьеве, который был смолоду недурен собою, так и говорили, что в нем "видна тонкая итальянская порода" (он имел мелкие черты ярославского типа)... Случилось мне раз в уездном городке Городище встретить на оконной ставне надпись: "портново Алферьев", и тут я получил вразумление".

    Последовавший затем диалог между Лесковым и обладателем вывески привел к тому, что фамилию этому "портново" дал поп, окрестив его отца Алфером, откуда, мол, пошли "Алферов двор", а с тем и Алферьевы.

    От прославленного драматурга графа Витторио Альфиери ничего и не осталось: есть в святцах девять Еливфериев, по-мужичьи - Алфёров. Чего тут еще доискиваться!

    Писатель не знал, что отец его матери даже и службой не успел приобрести потомственное дворянство и пожизненно числился происходившим "из обер-офицерских детей" *, как именовались тогда чиновники, не дослужившиеся до спасительного "асессорства", дававшего в те времена дворянство.

    В чванливых разветвлениях страховской породы многие, разговаривая с Акилиной Васильевною, улыбались, а то и морщились, когда она говорила "ехтот", "лыгенда" или "мораль", понимая второе слово как "переделку в народном духе", а последнее - оскорбительным.

    До "ста годочков", подаренных ей внуком, она не дожила почти тридцати лет, скончавшись около 1860 года на Орловщине у старшей своей дочери, Наталии Петровны, в ее имении Денисово.

    Передались ли кому-нибудь ее прекраснодушие и кротость? Всего больше - Александре Петровне Шкотт.

    * См.: П. К<речетов>. Орел. Материалы для описания Орловской губернии. Рига, 1905.

    Меньше Наталье Страховой-Константиновой. Ни в малой мере - Марии Петровне, как и сыну, Сергею Петровичу.

    Беспощадный в своих отзывах в печати о тех, "иже по плоти", Лесков о бабке не говорил и не писал иначе, как с умилением. Память о ней для него была веселою старою сказкой", которой всегда "ласково улыбалось сердце"...

    Но, сколь это ни ценно, было тут и нечто еще большего значения.

    Горький сказал о Лескове: "Он прекрасно чувствовал то неуловимое, что называется "душой народа" *.

    Душу народа первая раскрыла, дала верно почувствовать Лескову Акилина Колобова.

    * * *

    Старшая сестра матери писателя, а его тетка, Наталья Петровна Алферьева родилась 9 августа 1809 года в Москве. Почти подростком пришлось ей познать сладость супружества с "полупомешанным", старевшим уже, "благодетелем" ее семьи Страховым.

    Владелец поместья, в котором развертываются события рассказа "Зверь", конечно, не во всем схож с этим "дядей" автора, но, несомненно, кое-что тут занято и у него: "Он был очень богат, стар и жесток. В характере его преобладала злобность и неумолимость". О прекрасном духовном преображении его в горячего доброхота в семейных преданиях слышно не было. Умер таким, каким жил.

    Освободительное вдовство пришло к молодой женщине только после двенадцати лет тяжелых испытаний. Остались ей семь человек детей и, по завещанию, неплохое имение в личную собственность. Через четыре года, уже по влеченью сердца, вышла она за своего ровесника, гусара Елисаветградского полка, впоследствии земского деятеля, Луциана Ильича Константинова. Это был красивый, воспитанный и благородный человек. Брак был счастлив и дал еще восемь человек потомства. Молодожены поселились в имении жены Денисово, Ливенского уезда, Орловской же губернии.

    Наталья Петровна была уже, что называется, настоящая губернская grande-dame. Она не раз жестоко гне-

    * Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 85.

    валась на бедового племянника, который на заре своего литераторства прозрачно писал о "маленьком профессоре", то есть о Сергее Петровиче, о лунообразной сестре своей Ольге Семеновне, о жестокости Марьи Петровны. Но и много позже проскользнуло в романе "На ножах" что-то, принятое в местном обществе за намек на судьбу самой Страховой-Константиновой: "Она была богата, молода и год как овдовела после мужа-старика, которому ее продали ради выгод и который безумно ревновал ее ко всем". А еще лет через семь было рассказано в газете, как старший ее сын, студентом, был высечен за дебош киевским генерал-губернатором Д. Г. Бибиковым *.

    Характера она была твердого. Ее побаивались, но чтили. Была пряма и небезучастна. Не оставляла без поддержки и сравнительно малоимущую Марью Петровну, писем которой не любила и вскрывать их обычно не торопилась. Скончалась 10 августа 1879 года в Денисове.

    * * *

    Мало о ком в нашем родстве отец мой говорил так тепло, как о втором ее муже 54. По прежнему своему гусарству он знал много любопытных жизненных случаев, ознакамливавших его нового племянника со многими сторонами старого военного быта, традиций, умножая представления и образы будущего писателя. Скончался 7 января 1878 года в Петербурге. Упоминается в массе статей и очерков Лескова **, чем свидетельствуется след, оставленный им в жизни его младшего родственника.

    * * *

    Второю его теткой была Александра Петровна, родившаяся в 1811 году в Москве и скончавшаяся в 1880-м в Райском. О женитьбе на ней обрусевшего англичанина Александра Яковлевича (Джемсовича) Шкотта Лесков писал: "Он был человек недюжинный и в одном отноше-

    * "Житие одной бабы". - "Библиотека для чтения", 1863, N 8, с. 66; Собр. соч., т. XXIV, 1902-1903, с. 134; "Маленькие шалости крупного человека". - "Русский мир", 1877, N 4, 5 января. Ср. позднейший вариант "Бибиковские меры". - "Неделя", 1883, N 6, 7 февраля.

    ** Напр.: "Мелочи архиерейской жизни", "Несмертельный Голован", "Дворянский бунт в Добрынском приходе" и т. д.

    нии предупредил даже на сорок лет этику "Крейцеровой сонаты". Опасаясь, чтобы на него при выборе жены не действовали подкупающим образом "луна, джерси и нашлепка", он отважился выбирать себе невесту в будничной простоте и для того объехал соседние дворянские дома, нарядившись "молодцом" при разносчике. Таким образом он увидел всех барышень в их будничном уборе и, собрав о них сведения от прислуги, сделал брачное предложение моей тетушке, которая имела прелестный характер" *.

    Одно малоизвестное и незаконченное произведение его говорит о значительно менее серьезном приеме для вызнания достоинств помещичьих дам и барышень: "Бывали даже такие случаи, что торговцы позволяли подкупать себя господам офицерам, которые от скуки одевали парики и подвязные бороды, одевались купеческими "молодцами" и разъезжали с купцами. Прибыв в дворянский дом, переодетые офицеры вносили и выносили свертки с товарами, а между тем смотрели девиц и дам, которых заставали нечесаными и вообще не в уборе и не в холе. Дамы, не ожидая подвоха, торговались, как скареды, - иногда унизительно лгали и божились, предлагая разносчикам менять новое на старое, и таким образом обнаруживали будничные стороны своего характера и своих правил. А костюмированные офицеры все это примечали и после критиковали их и браковали" **.

    Сам Шкотт, соблазнивший племянника испытать себя на живом производственно-коммерческом поприще, являл ему искреннее дружелюбие и полное доверие, признавая в нем отличные способности, энергию. Говорил он Николаю Семеновичу "ты", а тот ему - в порядке чинопочитания тех времен - "вы" и "дядя".

    Коммерсанта из Лескова Шкотт не сделал. Да, судя по собственным его незадачам, не был таковым и сам. Он был агроном и механик по образованию, радикал по направлению, а не купец и не добытчик. Однако сделал он нечто весьма серьезное - пусть и непредумышленно, вовлек молодого чиновника в широкое практическое и непосредственное изучение своей страны в деловых трехлетних поездках по ней "от Черного моря до Белого и от

    * "Продукт природы". - Собр. соч., т. XXII, 1902-1903, с. 134.

    ** "Незаметный след". - "Новь", 1884, N 1, с. 133.

    Брод до Красного Яру". Это была подготовка к писательству, равной которой не могла бы дать никакая другая работа и деятельность. В эти годы он влиял на не сложившегося еще племянника сильнее очень многих из родства или жизнью близко поставленных людей. Недаром и упоминается он в ряде произведений * и даже газетных статей Лескова **.

    * * *

    Был у Николая Семеновича еще и один-единственный родной, кровный дядя - С. П. Алферьев, сыгравший большую роль в его жизни. Родился Сергей Петрович 4 октября 1816 года в Орловщине. В 1838 году окончил с серебряною медалью Медико-хирургическую академию в Москве. Был командирован для усовершенствования в медицинских науках за границу 55. С 1843-го - доктор медицины. С 1846-го - профессор Киевского университета 56. О племянниках заботился, но старший из них чего-то не мог простить ему, уверяя, - в беседах и семейных письмах, - будто Сергей Петрович, выписав его из Орла и приютив у себя "в чуланчике" (по "Горю от ума") 57, позабыл приглашать его обедать с собою. Алексей и Василий Семеновичи, жившие у него несравненно дольше своего старшего брата, ни на что схожее не жаловались и оставались всю жизнь к дяде дружественными. Как же шло у него дело со старшим?

    Большой мягкости у Алферьева не было. Много и хорошо учившийся, он не мирволил самочинному оставлению племянником гимназии и переместил его из Орла в Киев не по личному к нему благоволению, а ради помощи сестре. Принял он недоучку, вероятно, суше, чем обходился потом с жившими у него с гимназических лет и успешно поокончавшими университет младшими племянниками.

    Поведение сына Николая в Орле в положении приказного начинало сильно тревожить Марью Петровну, и она просила брата взять его под свой надзор. Широко вкусившему плоды преждевременной свободы Лескову

    * "Мелочи архиерейской жизни", "Железная воля", "О квакереях", "Загон", "Продукт природы".

    ** "О крестьянских вкусах". - "Новости и биржевая газета", 1884, N 58, 28 февраля.

    очень хотелось еще шире вкушать их в много более соблазнительном Киеве. Это не могло находить себе сочувствия твердого нравом дяди. Отсюда легко могли возникать безосновательные обиды, вернее, огорчения племянника, при первой возможности не оставленные им без "отомщевания".

    В первое же серьезное, целиком беллетристическое свое детище, вопреки всем законам строения и теме повести, он ввел нечто произведшее в Киеве впечатление разорвавшейся бомбы: "Мой дядя много занял у гамбургских банкиров и считал себя чем-то вроде Карла Великого. Я до такой степени его уважаю, что всегда сожалел: отчего, когда он проезжал через Ахен, его не положили там вместо Карла Великого? Этим нас освободили бы от очень маленького профессора". А в следующей главе добавлялось еще, что Киев славится сухими женщинами и "самыми невежливыми докторами в целой подсолнечной" *. Гейневский стиль был возведен в нестерпимую степень. Орловская родня встала на дыбы. Киевская растерялась. Ученый дядя олимпийски презрел.

    Последние свои годы С. П. Алферьев жил в доме Алексея Семеновича, обслуженный и досмотренный во всех своих нуждах. Здесь же жила и последняя уже сестра Марья Петровна. Этим исключалось или смягчалось чувство старческого одиночества.

    Возможно, что именно в годы старения и досужества впервые захотелось бегло оглянуть пройденный жизненный путь.

    Скупой на все виды письма и особенно на автобиографические сведения, он ограничился коротенькой схемой своей жизни, набросанной на синем листочке в восьмушку, построенной по десятилетиям. При всей ее лаконичности, она подтверждает подлинность ряда лиц и местностей, описываемых или упоминаемых в произведениях, статьях и заметках Лескова. Заполнение места, отведенного на листке для седьмого своего десятилетия было отложено до его истечения, если таковое действительно полностью истечет. Пока была поставлена только начальная его цифра. Проставить вторую не было дано.

    * "Овцебык" - "Отечественные записки", 1863, апрель, стр. 582, 592. В позднейших редакциях эти выпады опущены.

    "I период 1816-1826.

    Мое рождение в Орле. - Ранние годы детства в Горохове. - Кормилица Варвара. Позднейшие годы, о которых сохранились воспоминания: Кирасиры, Кельнер, Герцог, Жильберт, Черемисинов, Языков, Воронин. - Учителя: M-r Louis, Дюсосе; Афросим Степанович Птицын, Лаваль. - Соседи: Зиновьева и ее карлик, Осипов, Афросимовы, Шуманские, Клепаков, Ефимовы, Сабуров. -

    Приходское село - Собакино: церковь - духовенство, говенье, светлые праздники; святки; Троицын день. Развлечения: бильярд, гитара, рыбная ловля. Чибрик, серенькая лошадка. - Замужество сестры - болезнь моя, когда оставались одни.

    II период 1826-1836.

    Москва. - Родные. - Пансион. Галушки. Содержатель и его семейство. - Учителя и надзиратели. - Классы и рекреации. Экзамены. - Вакации. - Болезнь и смерть брата. Доктор Ставровский. Холера. - Отъезд в деревню. Болезнь в деревне. Залштейн - постройка в Горохове. - Возвращение в Москву. Поступление в Академию; Ясинские. - Товарищи. Курс. Профессора. Развлечения. Смерть Страхова. - Возвращение в деревню. Гусары: Константинов - Роден - Шкотт.

    III период - 1836-46.

    Возвращение в Москву. Окончание курса. Поездка в Горохово. Определение на службу при Академии и при больнице. Рябчиков и проч. - Смерть отца. Побывка в Горохове. Назначение в путешествие. Поездка в Петербург - Докторский экзамен. - Путешествие за границу: Берлин - Париж - Вена - Прага. Швейцария: занятия, развлечения, встречи; впечатления. Возвращение в Петербург. Чтение пробной лекции. - Назначение в Киев.

    IV. 1846-1856.

    Приезд в Киев в 1847. Март. Роковая встреча. Служба. - Перелом ноги. Приезд матери. - Командировка в Одессу, Крым и Константинополь 58.

    V. 1856-1866.

    Возвращение. Перемена кафедры 59. Смерть матери. Поездка в Орел. Постройка дома. - Практика. - Окончание (1864) службы 60. - Жизнь частного человека и практикующего врача.

    VI. 1866-1876.

    Поездки (Петербург, Москва 1871-1872), за границу 1875 и в 1876 г.). - Смерть Надежды Николаевны, 14 дек. 76. (Грусть и скука.)

    VII. 1876-" *.

    Заболев, он наотрез отказался принимать какие-либо лекарства: если организм еще жизнеспособен - сам справится, а нет - не к нему отодвигать на несколько дней неизбежное.

    На уговоры племянника-врача собрать консилиум ответил: "Все, что мне нужно, я сам предусмотрел и сделал. Не успел только одно - заказать гроб. Это поручаю сделать тебе" **.

    С этим и умер в ночь на 31 марта 1884 года на руках искренно любившего его Алексея Семеновича и его сердобольной жены Клотильды Даниловны.

    В надгробных речах отмечалась, между прочим, удивительная проникновенность его диагноза: "Печальный эпикриз всегда блестяще подтверждал его предположения"***. Некролог говорил и о замечательном даре слова этого "ученика венской школы"****.

    Почтил его память в столичной газете и Николай Семенович*****. Не был забыт он и в статьях и очерках последнего******

    Много в характере покойного было не располагавшего к нему и сам он не искал ничьего расположения. Но мы здесь вообще разбираем не личные добродетели тех или других лиц, а выясняем их роди и значение в жизни и судьбе Лескова. В этой области заслуга Алферьева огромна.

    Припоминается товарищ Лескова по первым служебным его шагам в Орле В. Л. Иванов. Он был из недоучившихся семинаристов, но сделал поистине "блестящую" карьеру, дослужившись в Орле же до статского советника,

    * Архив А. Н. Лескова.

    ** Там же.

    *** "Киевлянин", 1884, N 76, 3 апреля.

    **** Там же, N 81, 12 апреля.

    ***** "Новости и биржевая газета", 1884, N 99, 11 (23) апреля.

    ****** Напр.: "Официальное буффонство". - "Исторический вестник", 1882, N 8; "Бибиковские меры"; "Мелочи архиерейской жизни"; передовые в "Биржевых ведомостях", 1869, N 139 и 141 от 25 и 27 мая, без подписи.

    кавалера и венка на гроб с надписью: "Дорогому сослуживцу от благодарного губернатора"!* Нечто в этом роде, но - за отсутствием дара "умеренности и аккуратности" - вероятно, значительно менее пышное, грозило и Лескову.

    Изъял его из мертвенно-дремотного Орла в университетский Киев, поставил в условия, благоприятствовавшие расширению умственного кругозора, пробуждению жажды к знанию, а с тем, попозже, и к писательству, - Сергей Алферьев.

    Этою неотъемлемой от него заслугой и да будет почтен он в повести о жизни его именитого племянника.

    * * *

    Живописному очерку киевских типов и нравов старых лет Лесков предпослал эпиграф: "Мне убо, возлюблении, желательно есть вспомянути доброе житие крепких мужей" и т. д.**62.

    Древлее речение сие всегда встает в памяти, когда думаешь о некоторых представлениях лесковско-алферьевской породы: кремень Димитрий Лесков; чудаковато-самобытен сын его Семен Дмитриевич; горделива и тверда в обычае Наталья Алферьева; властна и сурова Марья Петровна; крут ее брат Сергей; грозен и неукротим, породою этой данный, писатель. Один другого крепче.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV