• Приглашаем посетить наш сайт
    Сумароков (sumarokov.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 4. Глава 1.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

    В ТЕНИ И НЕБРЕЖЕНИИ

    1865 - 1874

    Не властны мы в самих себе.

    Баратынский 1

    ГЛАВА 1

    ХАРАКТЕР

    Нельзя, не видя океана,

    Себе представить океан *2.

    Михаилу Ивановичу Драгомирову приписывали такой алгебраический афоризм: "Карьера? - произведение личных качеств на случай".

    Личные качества - это, конечно, природный ум, одаренность, знания, характер... Всего более, может быть,- характер.

    Как сказывался характер Лескова на его отношениях с родными и близкими - уже более или менее ясно. Каков же он был вообще и как влиял на создание тех или иных отношений между Лесковым и собраниями его по перу, а с тем и на положение его в писательских кругах?

    Но прежде о самом слове характер. Чужеземное, оно едва ли отвечало русскому быту. До заимствования его мы знали нрав, а то и норов, и прекрасно обходились ими.

    "Мы народ дикий, и ни с чем не можем обращаться бережно: гнем - не парим, сломим - не тужим", - писал Лесков **.

    "Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие!" - читаем у Островского, да еще с предпосылкою: "Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак" ***.

    * Один из любимых Лесковым эпиграфов.

    ** Письмо к А. И. Фаресову от 17 ноября 1893 г. - Фаресов, с. 217.

    *** "Гроза", д. 1, явл. 3.

    Лесков, пользуясь пушкинским определением Фонвизина, был "из перерусских русский" 3.

    В Тургеневе он любовно отмечал "просвещенный и благоустроенный ум". На том, какими заботами умной и образованной матери даны эти "просвещенность" и "благоустроенность", он не останавливался.

    В Толстом он опасливо видел: в молодом - "своенравную непосредственность" *, а в старом - "страстность и гневливость", побеждаемые "ужасною над собою работой" **.

    У самого Лескова, как и у многих других писателей менее счастливого общественного и материального положения, дело обстояло много сложнее и труднее.

    Знавший Лескова еще с киевских времен В. Г. Авсеенко писал:

    "Лесков любопытен уже тем, что хотя литературный труд являлся для него средством к жизни, но поглощал его всецело, напрягая все его нервы и создавая для него особый мир, органически связанный с его существованием. Ремесленника в нем не было, и не было дилетанта, заскакивавшего в литературу ради тщеславия или ради гонорара... Лесков был настоящий писатель, нервный, страстный, постоянно волнующийся условиями и обстановкой своего авторства, словно перегорающий в нем...

    Несмотря на свое злоречие, Лесков в сущности вовсе не был зол...

    Помню такой случай. Лесков сидел у меня в кабинете, как вдруг раздался звонок.

    - Это Д.! <Г. П. Данилевский. - А. Л.>, - воскликнул он, назвав одного ныне покойного литератора, тоже любившего пройтись насчет приятелей. - Он как войдет, так сейчас же начнет ругать меня.

    И прежде, чем я опомнился, Лесков с необычайной быстротою залез под письменный стол и притаился там. К моему большому смущению, Д., которого я не мог предупредить, действительно тотчас же заговорил о Лескове в довольно неблагоприятном тоне. Тогда Лесков с хохотом вылез из-под стола, безгранично довольный сыгранной им шуткой. Но Д. очень обиделся, и с тех пор

    * Письмо Лескова к И. С. Аксакову от 29 июля 1875 г. - Пушкинский дом.

    ** Письмо к А. С. Суворину от 31 декабря 1889 г. - Там же.

    отношения между ним и Лесковым так и остались испорченными" *.

    Здесь просятся строки самого Лескова, внятно определяющие отношения, существовавшие между ним и "Гришкой Скоробрешкой" 4 последние два десятка лет жизни каждого из них.

    Прошло достаточно времени. Лесков уже начисто разобщился с "юрким литератором", с Милюковым, Крестовским, Авсеенкой и т. д. Однако первого из них он нет-нет да помянет то колким словом в разговоре, то едкой фразой в письме, то со всем понятным подразумеванием в печати.

    20 марта 1888 года он писал Суворину: "...об отзывах о себе не хлопочу и с Григорием Петровичем рядом становиться не стремился. Кем писан отзыв - не знаю. Во всяком разе, в вопросе о местничестве, не я добивался сесть под Григория Петровича, а разве уж его ласка была меня "под себя" посадить".

    А пять дней спустя, 25 марта, вдобавок: "Притом я знаю натуру того, с кем рядом упомянут: ему мало прилепить пятно, а еще надо и почесывать, а вы человек - человек впечатлительный... Мы много прожили вместе, и я не хочу ничем огорчить вас и потому вперед себя ограждаю от наветов "мужа льстива и двоязычна" **.

    Но еще выразительнее говорится в статейке 1885 года "Заповедь Писемского":

    "Тогда Алексей Феофилактович везде стал заподозревать против себя "личности" и особенно много и кажется напрасно обвинял одного "юркого литератора", известного в кружках отменного способностью сплетничать. Это наконец надоело тому, кто должен был в эту пору часто выслушивать желчное ворчанье Писемского, и тот <т. е. Лесков. - А. Л.> сказал Алексею Феофилактовичу:

    - Как вам не стыдно всего так бояться? Это в таком крупном человеке, как вы, даже противно!

    - Вот тебе и раз! - возразил как бы удивленный Писемский. - Отчего же бояться стыдно? А если у меня это врожденное?

    - Да, но личность, которой вы теперь боитесь - такая сущая ничтожность...

    * А. О. Из литературных воспоминаний. - "Новое время", 1900, N 8705, 8710 от 23 и 28 мая.

    ** "Письма русских писателей к А. С. Суворину", с. 61, 63.

    - Вот потому-то я его и боюсь, что он ничтожность. Крупному человеку у нас всякий ногу подставит и далеко не пустит, а ничтожность все будет ползти и всюду проползет. А потому бойтесь, ребята, ничтожества и поклоняйтесь ему. Сие есть "моя заповедь роду грядущему" *.

    В незлобивую минуту, дома, Лесков примиряюще заключал толки о "графе Данилевском" <как читали иногда его подпись - "Гр. Данилевский". - А. Л.>:

    - Ну, да о чем тут толковать! Довольно вспомнить всем когда-то известный предостерегающий стишок:

    Пройтись вдоль Невского,

    Встретить Данилевского,

    Он солжет, а ты повторишь,

    С кем-нибудь потом повздоришь!

    Уступаю дальше место снова В. Г. Авсеенке:

    "Испорченных отношений у Лескова вообще было много, что и немудрено было при беспокойной желчности его натуры. Гораздо удивительнее, что в иных случаях, с иными людьми, он умел сохранить видимую приязнь, очень искусно зализывая, так сказать, наносимые его злоречием раны...

    Лесков был непосредственный талант, сырой, неуклюжий, лишенный вкуса и чувства меры, но с большою силою вдохновения" **.

    Ценные по своей живости и убежденности, чисто писательские показания человека, помнившего Лескова почти на протяжении всей его жизни, никогда с ним не сближавшегося, едва ли сколько-нибудь к нему расположенного, тонко циничного и ко всем и многому неуязвимо безразличного.

    В частности, сцена с залезанием под стол приобретает особую яркость, если учесть, что Лескову при этом не могло быть менее сорока лет.

    В эти же годы, поддавшись своей "нетерпячести", он накликал себе достаточно "скверный анекдот".

    Показалось ему, что получаемые им письма перлюстрируются и иной раз даже довольно бесцеременно заклеиваются потом. Раздражение быстро ввергло его в состояние, которое сам он определял словами: "человека

    * См.: Писемский А. Ф. Письма. М.-Л., 1938, с. 698-699.

    ** А. О. Из литературных воспоминаний. - "Новое время", 1900, N 8705, 8710 от 23 и 28 мая.

    ведет и корчит". Ни слова никому не говоря, он заказывает штамп, который ставит на своих письмах, на заклейкой стороне конвертов, - задорный аншлаг: "Подлец не уважает чужих тайн".

    В один из ближайших же дней, утром, в передней загремели "унтерские" шпоры, и вбежавшая в кабинет Паша испуганно доложила:

    - Какой-то жандарм вас спрашивает.

    - Что за вздор!

    Однако приходится выйти. Диалог краток:

    - Благоволите, ваше благородие, принять пакет и расписаться в его получении.

    - В чем дело? - непроизвольно произносит Лесков.

    - Не могу знать. В бумаге обозначено, - поясняет хорошо вымуштрованный унтер-офицер. - Благоволите принять и расписаться, - на прежней ноте вразумительно повторяет он, протягивая разносную книгу с лежащим в ней пакетом.

    - Извольте, - говорит, возвращая книжку со сделанною в ней росписью, Лесков.

    - Счастливо оставаться, вашебродие!

    Поворот кругом, мерный шаг с левой ноги, нарочито жандармский звон шпор, вздох захлопнутой за неожиданным посетителем двери на лестницу, тишина, но не на сердце. А в доме уже всеобщий всполох! Еще бы!

    Что же "обозначено в бумаге"? Адресату предлагается в определенный день и час пожаловать для объяснений в Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии с выставлявшимся им последние дни на своих письмах штампом.

    Ничего устрашающего, конечно, нет, а все-таки... лучше бы и этого не было! Дома идут упреки, укоры, драма. Виновник происшествия успокаивает, но и у самого на душе несладко... Ночь и сон у всех неспокойные. И стоило ли все это затевать, чтобы потом получить такую противность!? Ну да уж теперь делать нечего - придется оттерпеться, но в сущности за что?

    На другой день подчеркнуто сдержанный жандармский штаб-офицер объявляет Лескову, что, по просьбе санкт-петербургского почтамта, он обязывается сдать свой штамп и никогда более не разрешать себе никаких отступлений от общеустановленных и для всех обязательных почтовых правил.

    - Внутри, - холодно и учительно говорит жандарм старшего ранга, - пишите и ругайте кого вам угодно, но на конвертах ничего, кроме адреса!

    Выполнив основную задачу, он смягчается и уже тоном светского, благовоспитанного человека, щегольнув знакомством с литературой вообще и с произведениями приглашенного в частности, распространяется о том, что перлюстрация, как ни неприятна, но необходима и существует во всех благоустроенных государствах, а потому выпады против нее напрасны и недопустимы. Аудиенция завершается галантно-едким извинением за причиненное беспокойство, которое легко могло быть избегнуто при соблюдении почтовых правил.

    - Ну и черт с ними и со всеми правилами! - говорит Лесков, возвратясь домой к завтраку.

    - Но и гусей дразнить - не велика забота, - говорит немало пережившая со вчерашнего посещения, повеселевшая сейчас моя мать.

    Самому Лескову вспоминать о своей схватке с перлюстраторами и вызванными ею впечатлениями не минулось, но семейные о ней не забыли.

    Других случаев непосредственного соприкосновения с "голубыми купидонами" у Лескова, по-видимому, не было, хотя сам он, как мало кто, "отображал" их почтенную деятельность.

    В "Смехе и горе" одно из первых мест предоставлено пошленькому и подленькому капитану Постельникову *. В "Соборянах" помянут "новый жандармчик, развязности бесконечной", который "все для себя считает возможным" **. В "Товарищеских воспоминаниях о Якушкине" свидетельствуется, что он спас от жандармской любознательности девушку, бросившую букет на эшафот Чернышевского во время его гражданской казни на Мытной площади в Петербурге ***. В очерке "Дворянский бунт в Добрынском приходе" местный, орловский "жандармский полковник" завязывает "бунт", от которого ничего не останется, когда "прилежная рука историка" достигнет донесений, лежащих в Третьем отделении, и, "пыль времен с доносов отряхнув", покажет солидность разума иных "охранителей нашего времени" ****. В статье "Иродова

    * "Современная летопись", 1871, N 1-3 и 8-16.

    ** "Русский вестник", 1872, N 4-7, ч. III, гл. 2.

    *** "Сочинения П. И. Якушкина", СПб., 1884, с. LVIII.

    **** "Исторический вестник", 1881, N 2, с. 381-382.

    работа" убедительно очеркнуты жандармские преимущества и правомочия *. Наконец, в написанной в позднейшие годы "Административной грации" обнажается гнусная "грация" губернского жандармского штаб-офицера в деле нежелательного университетского профессора **, а в "Загоне" гадливо высмеивается усердие "штаб-офицера в голубой форме" дознаться о молоденькой институтке, в экстазе призывавшей на проводах киевлянами уходившего в отставку Н. И. Пирогова быть "нашим президентом" *** <русской республики. - А. Л.>.

    Все эти беллетристические "пэозажи" и политические опусы дышат нескрываемым и небезопасным презрением к доблести "лазурной рати" и всем ее подвигам. Частная, но немаловажная черта характера.

    В случавшихся иногда спорах с каким-нибудь "трезвомысленным" мужем, вроде "поэта-чиновника" В. Л. Величко 5, о необходимости жандармов в настоящем состоянии страны Лесков, исчерпав все возможные доводы, восклицал: "А Алексей Константинович Толстой, по-вашему, хуже вас разбирался в этом вопросе, когда писал в своей "Федорушке":

    - На кого же, матушка, на кого, Федорушка,

    Рать тебе татарская,

    Силища жандармская?

    - На себя, родименький, на себя, невпорушка,

    Чтобы я приникнула,

    Чтобы я не пикнула,

    Чтоб не выла жалобы,

    Чтоб ура кричала бы! ****

    Это, что ли, по-вашему, идеал государственного устройства? По-шевченковски: "мовчат, бо благоденствуют" 6. Ну и благоденствуйте в таком, как я нарисовал, "загоне"! Далеко уйдете".

    На этом "дискурс" заканчивался до новой схватки.

    Ценны духовные самообнажения самого Лескова непосредственно в письмах:

    * "Исторический вестник", 1882, N 4, с. 204.

    ** "Год XVII. Альманах четвертый", 1934, с. 377-386.

    *** "Книжки "Недели", 1893, N 11, с. 125.

    **** Приписываемая А. К. Толстому "Федорушка" десятки лет ходила в рукописных списках. Впервые напечатана в женевском издании "Вестник народной воли" (1884, N 2, с. 202). См.: Толстой А. К. Полн. собр. стихотв. - "Библиотека поэта". Л., 1937, с. 668-670.

    "Одним словом, я дописываю роман * с досадою, с злостью и с раздражением, комкая все как попало, лишь бы исполнить программу. Может быть, я излишне впечатлителен, но тем не менее я ни гроша бы не стоил с меньшею впечатлительностью" **.

    "Это была бы та "радость", которая, по словам врачей, "одна может меня вылечить". Чего бы и желать лучшего, но это трудно по очень многим причинам и, между прочим, потому, что до этого надо дожить, а я болен прескверно и, может быть, - безнадежно. Такие нервные потрясения в годы склоняющиеся не проходят даром, и со мной действительно надо обращаться как с больным ребенком, позволяя мне ломать и портить то, что я сам всего более люблю. Это состояние неописанное и невыразимое словами; лучший ум, замученный нервами, Гейне, называл это "зубная боль в сердце". Лечение напрасно, - не берет ничто на свете... Мои мысли всегда заскакивают вперед, дальше того пункта, на котором многие успокаиваются и живут счастливо. Я, однако, люблю девиз Гейне - "лучше быть несчастным человеком, чем самодовольной свиньей" 7, и таким я вышел из колыбели, таким же, вероятно, сойду и в могилу. Я знаю, что можно быть без сравнения самодовольнее и спокойнее, и делал к тому усилия, но не могу. "Человек может быть только тем, на что он способен", я же не могу ни притворяться, ни носить маски, ни лицемерить, ни сдерживать порывов моих чувств, которые во мне никогда не теплятся, а всегда - дурные и хорошие - кипят и бьют через края души. Изменить себя я не могу иначе, как убив себя, и пока я не ничтожество - до тех пор я все буду мною самим. В этом, вероятно, есть что-нибудь не совсем дурное, потому что люди меня ценят и любят с этой натурой, и я сам не считаю ее наихудшею, но, однако, уживаться с этакою натурою можно только тогда, если она нравится, - иначе же жизнь обращается в унизительную и вреднейшую муку. Братья мои думают, что у меня "тяжелый характер", - твои же братья над этим смеются и думают иначе; а как ты думаешь - этого я совсем не знаю. Чтобы жить со мною, надо давать

    * "На ножах", печатавшийся в "Русском вестнике". 1871, N 1-8 и 10.

    ** Письмо к П. К. Щебальскому от 16 апреля 1871 г. - "Шестидесятые годы", с. 311.

    мне, как говорят, "женственное равновесие", и только тогда я становлюсь благодарен за мой покой и предан душою без раздела" *.

    "Подозрительность во мне, может быть, есть. Вишневский писал об этом целые трактаты и изъяснил, откуда она произошла. Он называет ее даже "зломнительством", но ведь со мною так долго и так зло поступали... Что нибудь, чай, засело в печенях" **.

    "Ехать некуда, потому что всюду придется повезти с собою самого себя, а это для меня - самая противная ноша... Все люди, да люди - хоть бы черти встречались" ***.

    "Я не хочу быть для них калекою, а мне молчание обходится дороже гнева, но и тот мне убийственен" ****.

    "Я действительно бываю пылок и, может быть, излишне впечатлителен, но это и дурно и хорошо: я схватываю иногда в характере явлений то, чего более спокойные люди с "медлительным сердцем" не ощущают и даже отрицают" *****.

    Думается - достаточно этих, горечью и болью полных, признаний. Но в них упоминались "трактаты" о "зломнительности", писанные таким интересным человеком, как остроумный поэт и вразумительно ясный переводчик Шопенгауэра Ф. В. Вишневский. Извлеченные из двух его писем к Лескову, они не займут много места, но ознакомят с своеобразным опытом толкования духовного облика Лескова, к которому Федор Владимирович был ряд лет близок, и притом всегда в позиции равноправного и равносильного, чуждого искательства собеседника.

    * Письмо к В. М. Бубновой от 2 января 1883 г.- Архив А. Н. Лескова.

    ** Письмо к А. С. Суворину от 25 марта 1888 г. - "Письма русских писателей к А. С. Суворину". Л., 1927, с. 63.

    *** Письмо к Н. П. Крохину от 19 сентября 1889 г. - Архив А. Н. Лескова. Вольная перефразировка конца письма Лермонтова к С. А. Бахметьевой: "Все люди, такая тоска; хоть бы черти для смеха попадались" (СПб., август 1832 г.).

    **** Письмо к А. Н. Лескову от 15 февраля 1890 г., вызванное незначительным досаждением, шедшим из одной родственной семьи. - Архив А. Н. Лескова.

    ***** Письмо к Л. Н. Толстому от 25 октября 1893 г. - "Письма Толстого и к Толстому". М.-Л., 1928.

    "Делижан, 5.2.1887.

    Прошу вас пояснить мою зломнительность примером моего поведения или отношения к людям.

    Лесков

    Я взял эпиграфом вашу фразу, которая как раз может служить примером вашей зломнительности, - конечно, не в вашем поведении, об котором я не думал говорить.

    Разбирая разлад между моим взглядом на вас и взглядом других (конечно, только не Гея *), я пришел к тому выводу, который и изложил в своем письме. Я не имею привычки перечитывать свои письма, а потому, может быть, в него и вкралась какая-нибудь недомолвка. Придуманное во время изложения я мог считать уже за изложенное, - все это легко возможно.

    Но тем не менее объем, в котором вы восприяли мною сказанное, именно подтверждает мое мнение. Судите сами.

    Вы восприяли больше и злее, чем у меня сказано. Я мог бы сказать просто, что вы мнительны, но я хотел контрастировать это слово с эпитетом по отношению к тому источнику, который в вас вызывает мнительность. Хотел сказать, что в своем суждении вы не довольствуетесь видимым добрым побуждением в людях и готовы мнить за видимым добром злой умысел. Поэтому я и сказал, что вы зломнительны.

    Вы же, по своей мнительности, поняли не так. Вам показалось, будто я говорю, что вы мните зло на кого-нибудь, а не в ком - что сказано мною. Для такого простого качества не требовалось вовсе сочинять нового слова. Злопамятность, Злоумышленность, Злокозненность - это такие же ясные и старые слова, как ясны и стары обозначаемые ими качества. Я бы не задумался употребить их, если бы они соответствовали моей мысли, и не стал бы для смягчения придумывать двухзначащего слова.

    Напротив, зломнительность качество не часто встречающееся и есть принадлежность преимущественно людей добрых, обжегшихся на молоке и дующих на холодную воду. Она есть продукт раздвоения, рефлекса, обра-

    * Б. В. Гей, один из первейших воротил "Нового времени". Пользовался особым благорасположением А. С. Суворина, но не прямых людей вроде Вишневского. - А. Л.

    зовавшийся из столкновения прирожденной доброты сердца с благоприобретенною недоверчивостью и презрительностью ума.

    Сделав с места доброе дело и обсуждая его потом на досуге, они замечают, что многие из этих мыслей совершенно не гармонируют с движением сердца, побудившего их к доброму делу, - и тут начало раздвоения. Они не принимают в расчет, что каждому человеку могут придти в голову всякие мысли; но реализовать он может далеко не все, а только те, которые совпадают с его прирожденным характером. Им нет до этого дела. Они видят и чувствуют только, что их искренне доброе дело аккомпанируется недобрыми мыслями, и переносят этот процесс мыслей на всякий добрый поступок другого, мня за ним скрытое зло.

    Потому-то первый и единственный признак каждого доброго дела тот, если оно сделано с маху, по первому движению сердца, пока голова не успела еще привнести элементов всяческого расчета и умысла..." *

    Следующее письмо, от 21 февраля 1887 года, начиналось так: "Многоуважаемый Николай Семенович, надеюсь, что последнее мое письмо разъяснило вам истинный смысл "зломнительного двоесуда", несмотря, может быть, на сбивчивость и растрепанность Изложения, происходящего оттого, что приходится писать под шум и возню двух детишек. Вы убедитесь теперь, что этот эпитет только звучит странно (вроде жупела), а отнюдь не предполагает в человеке злодейства или неистовости. Выражаемое (енное!) им качество, в известной степени, свойственно всем людям; только в вас оно доведено до размеров, отуманивающих ваше суждение и вредящих вашим отношениям к людям. Вы говорите, что часто видите насквозь человека. Но вы забываете, что ум подобен глазу, который видит все, кроме самого себя. А какой-либо слишком субъективный прием в суждении (напр<имер>, зломнительность) все равно, что цветные очки для глаза. Все предметы принимают в восприятии умом и глазом известный посторонний оттенок. Для правильного заключения необходимо иметь поправку к восприятию. Я и предложил вам таковую. Не моя вина, если вы станете от нее открещиваться. Но - довольно об этом" **.

    * ЦГЛА.

    ** Там же.

    Не сохранившиеся, увы, должно быть, письма Лескова, видимо, начинали убеждать благожелательного автора трактатов в тщете найти им живой отклик и разделение.

    Перехожу к другому интересному и ценному суждению о Лескове.

    "Умный темпераментный старик с колючими черными глазами *, с душою сложною и причудливою... Полный бунтующих страстей. Беспокойного, придирчивого и сильного разума 8. Он никогда не знал душевного или умственного успокоения. Он громил старое, отживающее и высмеивал новое, не дожидаясь, чтобы оно принесло свои плоды, не снисходя к недостаткам, свойственным периоду брожения. Капля крови Ивана IV, мятежного деспота с порывами к самоусовершенствованию, со склонностью к святошеству, но вместе с тем способностью терзаться в религиозном экстазе" **.

    Таким поняла Лескова в последние годы его жизни образованная, наблюдательная, вдумчивая и осмотрительная в отзывах о людях, дружественно настроенная по отношению к нему Л. Я. Гуревич, издававшая "Северный вестник", в котором охотно работал "мятежный человек".

    Из массы разноречивых характеристик Лескова, от приторно умиленных до злостно хулительных, эта, в каждом своем слове взвешенная и прочувствованная, очень многих вернее и тоньше. Спорной в ней, пожалуй, представляется способность смиряться. В годы "маститости" Лесков говорил, что когда-то "злобился", а потом "смирился, но неискусно". Ценное признание. С натурой не совладаешь: неискусно выйдет. Мешала память, не позволявшая зарубцовываться ни одной ране. Жила потребность расчесать любую царапину непременно до крови...

    Отвечая А. К. Чертковой, пытавшейся примирить его с ее мужем, В. Г. Чертковым, Лесков раскрывает карты: "Можно повелевать своему разуму и даже своему сердцу, но повелевать своей памяти - невозможно!" ***

    Какое уж тут смирение! Неубедительно умалена здесь и доля крови Грозного, крови, унаследованной, может

    * У Лескова глаза были карие, небольшие; колющий и обжигающий в минуты гнева их взгляд был трудновыносим. - А. Л.

    ** "Северный вестник", 1895, N 4.

    *** Письмо к А. К. Чертковой от 4 января 1892 г. - ЦГЛА.

    быть, от деда, выгнавшего сына без ломтя хлеба за пазухой, а может, быть, и от не слишком мягкосердечной матери.

    К слову сказать, и пластически минутами Лесков мог служить прекрасной "натурой" для художественного воплощения любого гневливого московского царя.

    Дома безудержные вспышки и бури разражались внезапно, по самым ничтожным поводам, а то и вовсе без них. Царила гнетущая подавленность, напряженная настороженность. Ни музыки, ни песни, ни даже громкого, вольного голоса... На чей-то вопрос - любит ли он музыку - Лесков медленно ответил: "Нет... не люблю: под музыку много думается... а думы у меня все тяжелые..."

    И все, прислушиваясь к покашливаньям, доносившимся из писательского кабинета, к тяжелым, его шагам, молчало... Казалось, в самом воздухе что-то висит и давит...

    Кого, в долготу лет, это не истомит, не остудит, бережи себя ради, не отдалит?

    В начале писательства Лесков уверенно свидетельствовал, что русский человек многое принимает "горячо, с аффектацией, с пересолом" *.

    Сам он был "насквозь русский".

    Как неотступное правило - любая искра раздувалась в пламя, "пошептом" пущенная сплетня, не проверенный и не подтвержденный еще фактически слух подхватывались как требующие непременного и неотложного гласного разбора, обсуждения или протеста: "опубликовать во всеобщее сведение результаты следствия", "убить гнусную клевету", "бываю излишне впечатлителен", "несчастно щекотлив" - вот чем горели дух и сердце, вот что "мутило душу".

    Можно ли при всем этом "пожарные" или "некудовские", как и менее болезненные драмы литературного его пути, относить только к случайностям? Не приходится ли признать, что почти всегда происходило несчастное умножение "случая" на "личные качества"?

    Жестоко попав однажды впросак с одним "маленьким фельетоном", он, на раздраженный упрек поместившего

    * См.: "Овцебык" (1863 г.), гл. 3. - Собр. соч., т XIV, 1902- 1903, с. 19.

    этот фельетон в своей газете Суворина, жестко бросает ему в ответ: "Я причинен, - а виноваты вы" *.

    Блестящий диалектический субъективизм безотказно служил искреннему самоубеждению в бесспорности чужой вины. Беспристрастность оценки - кто, чему и в какой мере "причинен" - была невозможна. Отсюда немалые и, что всего обиднее, не неотвратимые "терзательства" свои и не свои.

    Он любил и учил всматриваться в характерные черты и поступки окружающих. Он говорил, что, подмечая недостатки и ошибки других, можно выносить очень полезные уроки себе, можно проследить - не совершаешь ли чужих грехов сам. Хорошее правило. Счастлив действительно следующий таким урокам!

    В одном своем частью беллетристическом, частью историческом очерке, он писал о бывшем киевском генерал-губернаторе, к которому питал "органическую ненависть": ** "Бибиков, конечно, был человек твердого характера и, может быть, государственного ума, но, я думаю, если бы ему было дано при этом немножко побольше сердца, - это не помешало бы ему войти в историю с более приятным аттестатом" ***.

    Кому бы это не помогло во всех случаях и положениях!

    Тургенев писал Толстому: "С вашей сестрой жить очень легко - но вы не умеете жить легко" ****.

    У Лескова это неумение превосходило все считавшееся возможным. "Жить и давать жить другим" - было чуждо его натуре. "А в натуру, - как он утверждал, - можно верить больше, чем в направления" *****.

    Но ведь "ум подобен глазу, который видит все, кроме самого себя".

    Таким, в общем, представляется Лесков, близящийся

    * Письмо от 21 декабря 1888 г., Пушкинский дом. - Статейка Лескова "Великосветские безделки" ("Новое время", 1888, N 44603, 20 декабря) резко вышучивала некий "Альбом признаний", состряпанный, как оказалось, сестрой жены Л. Н. Толстого, Т. А. Кузьминской.

    ** Письмо Лескова к Ф. Г. Лебединцеву от 12 ноября 1882 г. - "Исторический вестник", 1908, N 10.

    *** "Печерские антики", гл. 2. - Собр. соч., 1902-1903, т. XXXI, с. 6.

    **** Письмо от 28 ноября - 7 декабря 1857 г. - "Толстой и Тургенев. Переписка". М., изд. М. и С. Сабашниковых, 1928, с. 39.

    ***** Письмо Лескова к брату А. С. Лескову от 4 октября 1885 г. - Архив А. Н. Лескова.

    к старости, по легковерию многих, приносящей усовершение нрава и умягчение сердца.

    Каким же он был в первые годы своего писательства, когда сам себе представлялся "аггелом", когда все чувства "били" в нем "через края души", с головою захлестывая и его самого и всех оказавшихся на его пути, в свою очередь отплачивавших ему, - в духе того бурного времени - "мерою полною и утрясенною"!

    А тому, какое значение придавал он вообще характеру, оставлен им великолепный в силе и точности памятник.

    В 1885 году, на переломе шестого десятка своих лет, читает он приведенную в одной книге мысль Гартмана: "Одно все-таки мы узнали, - то внутреннее зерно индивидуальной души, коего эманация есть характер (следовало сказать - организм) " и т. д. *.

    Взяв карандаш, Лесков четко пишет на полях, подчеркивая последнее свое слово:

    "Нет - именно характер!" **

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV