• Приглашаем посетить наш сайт
    Культурология (culture.niv.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 4. Глава 8.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 8

    ЕЩЕ У "ТАВРИДЫ"

    Полны незадач, выше сил работно, безрадостно чередуются дни, месяцы, годы...

    Время, правда, вносит кое-что новое, свое. Но отвечающее ли первенствовавшему десяток лет назад строению духа и мысли Лескова?

    Неотвратимо растет вовлечение его в круг "людей московского <читай - катковского. - А. Л.> уряда мыслей" *. С ними приходится есть соль, пока от нее не "стошнит"! **42 .

    Неизбежно идет умножение новых, якобы одномысленных попутчиков.

    К именам В. В. Комарова, Ф. Н. Берга, В. П. Клюшникова, А. П. Милюкова, Б. М. Маркевича и прочих приобщаются имена Я. П. Полонского, А. Н. Майкова, М. Г. Черняева, В. П. Мещерского, Ю. М. Богушевича и т. д.

    Наступает катковское "томление духа". Но болезнь не к смерти, а в дни грядущие, к выздоровлению. Не заставляет долго ждать себя острый пересмотр всего, во всем в сущности чуждого, ближайшего окружения своего, создавшегося в годы лютого безвремения. Этому сохраняется подтверждение в письмах и произведениях.

    Клюшников именуется "крохотным дрянцом" ***. Берг обвиняется в малодушии и слишком большой осмотрительности. Милюков превращается в "даровитого Милючка", недостойно "блекочущего" что-то о своих чувствах к Данилевскому. Сей последний - уже "Гришка Скоробрешко", "гусь" или "граф Данилевский", назойливо домогающийся указания ему достойного места в литературе. "Вися Комаров", "по рассеянности" женившийся на дочери "Гришки" **** вместо дочери Каткова, издавая газету "Русский мир", просит Лескова дать для его органа роман, но "чтобы был совсем не художественный, а как можно базарнее и с похабщиной" *****. Черняев не без яда возводится в сан древлего

    * "Шестидесятые годы", с. 315.

    ** Фарeсов, с. 52.

    *** Письмо Лескова к Суворину, без даты, 1871 г. - Пушкинский дом.

    **** Свадьба Е. Г. Данилевской и В. В. Комарова была 14 января 1876 г.

    ***** Письмо Лескова к И. С. Аксакову от 16 декабря 1875 г. - Пушкинский дом.

    богатыря "Редеди". Князь Мещерский признается "каким-то литературным Агасфером", и притом "в науках не зашедшимся", "недоумком консерватизма", которому незачем еще больше "скверниться", а лучше "как-нибудь пообчиститься" *.

    О "заносчивом хлыще" или о "честном Марковиче" жестких отзывов Лескова сколько угодно, но есть один и превеселый, жанровый, живописующий не только Болеслава, но слегка и "самого" великомощного покровителя его - Каткова. "К удивлению, в нем <в Каткове. - А. Л.> действительно всегда замечалось очень странное и подчас очень смешное стремление к аристократизму. Он любил "высокое положение" в людях, особенно - родовое, и благоволил к тем, кто имел знакомства в том круге. С этого, например, началось и долго на этом, главным образом, держалось его благорасположение к Марковичу, у которого - как это ни смешно - он брал примеры обхождения и старался пришлифовать к себе его, совсем не утонченные, манеры. Это было известно многим, а мне раз довелось видеть пресмешной случай в этом роде. Маркович... имел удивительно округленные окорока, по которым умел при разговоре громко хлопать себя ладонями. Один раз, споря с Михаилом Никифоровичем в своей квартире в доме Зейферта на Сергиевской 43, Маркович в пылу спора все прискакивал и отлично прихлопывал себя по окорокам, что, видимо, нравилось М. Н-чу и Евгению Богдановичу, который тоже хотел так хлопнуть, но у него не вышло. После этого тотчас Маркевич пошел провожать Богдановича, a M. H. остался один в кабинете, а я в зале, откуда мне было видно в зеркало, что делается в кабинете. И вот я увидал, что M. H. встал с места, поднял фалду и начал себя хлопать по тем самым местам, из которых Маркевич извлекал у себя громкие и полные звуки... У М. Н-ча ничего подобного не выходило, и он, оглянувшись по сторонам, сделал большие усилия, чтобы хлопнуть себя, как Маркевич; но все это было напрасно: звук выходил какой-то тупой и плюгавый, да и вся фигура его в этом положении не имела той метрдотельской, величавой наглости, какою отличалась массивная фигура Маркевича. Тогда M. H. вздохнул, опустил фалду и с усталостью и грустью сел писать

    * "Об осквернении "Гражданина". - "Петербургская газета", 1882, N 232, 2 октября. Без подписи.

    передовую статью, в которой очень громко хлопнул по голове Валуева. Но уверяю вас, что эти пустяки совсем мною не выдуманы" *.

    Это заимствовано из переписки. Есть нечто, так сказать, и из домашнего обихода.

    Самовлюбленный Маркевич, начав седеть, стал краситься. Однажды мать моя с огорчением обнаружила жирное пятно на высокой спинке кресла, на которой веред тем покоилась гордая голова только что ушедшего вельможного сановника. Пришлось развесить на всей мебели немецки практичные, но немножко жеманные вязаные наколки. Много смеялись у нас по другому случаю. В пылу какого-то горячего спора мать моя, апеллируя к авторитету Маркевича, вместо "Болеслав Михайлович" воскликнула: "Болеслав Маркевич! подтвердите же наконец, что это было именно так, как я говорю!" Напыщенный хлыщ не только не сумел снисходительно улыбнуться сорвавшейся с уст хозяйки дома обмолвке, но даже, совсем не по-великосветски, едва не надулся...

    Во второй половине семидесятых годов "пересмотр" своего окружения Лесковым завершен: второстепенные из недавних спутников брошены, с главарями - открытая, неустанно нарастающая борьба до последнего дня своего.

    В "фурштатские" же годы сложились добрые отношения с графом А. К. Толстым 44 и А. Ф. Писемским. Первому из них посвящаются "Соборяне". Второму выражается исключительное внимание, признание громадности ума, знания России, сочности таланта.

    В общем, к обоим этим именам живет неизменное расположение. Иначе шло дело с одним из наиболее близких ему недавно писателей, с которым он был даже "на ты". Видоизменение этих отношений показательно. Создалась недостоверная, но, как часто бывает, живучая легенда. На этом надо остановиться.

    В шестидесятых годах, работая в "Отечественных записках", Лесков сходится с автором печатавшихся тогда в этом журнале "Петербургских трущоб" Крестовским. Вместе с "Всеволодом" и известным ваятелем, по приятельству - "Михайлой" Микешиным, Лесков посеща-

    * Письмо Лескова к Суворину от 30 сентября 1887 г. - Пушкинский дом.

    ет знаменитую "Вяземскую лавру" на Сенной площади. Невдолге пути приятелей начинают расходиться 45. Однако в годы раннего моего детства отношения были еще достаточно дружественны, "Всеволод" у нас свой человек, частый и всегда желанный гость. Как было не запомнить его и мне!

    За обедом упоминалось, что сегодня "милюковский вторник" и что, перед тем как ехать на Офицерскую улицу, условлена деловая встреча со "Всеволодом" у нас на дому. Вся молодежь, вплоть до "куцого", то есть меня, расцветает! Еще бы! Всеволод Владимирович вносит всегда в наш несколько сумрачный домашний строй столько оживления, шума, впечатлений: невероятной величины и "малинового звона" шпоры, непомерная по росту сабля, которую мой отец, к величайшей нашей обиде, пренебрежительно называет то "валентиновскою", по герою оперетты "Маленький Фауст", то "Дюрандалем" - прославленным мечом легендарного "неистового" Роланда; уланский мундир с этишкетом, а иногда, вместо фуражки, даже шапка с султаном! Дух замирает!.. С наступлением сумерек напряженно ждем. Смелый, так сказать "военный", заливчатый звонок. Конечно, он?! Высматриваем через щелку чуть приоткрытой двери в переднюю. Он! Дружески сбросив радушно приветствующей его нашей милой Паше "николаевскую" шинель с пелериной, он проходит в кабинет. Терпеливо ждем и прислушиваемся. Боже мой, как долго... Наконец, покончив досадные для нас деловые переговоры, он направляется в залу поболтать с хозяйкой дома, пока отец управится с какою-то неотложной работой. Сюда же высыпаем и все мы, сторожа момент, когда мать пойдет одеваться и гость останется полностью в нашем обладании.

    Он не строен, скорее приземист. Голова посажена на короткой шее, которую он часто высвобождает из ненужно тесного и ненужно высокого воротника. Это не обличает избытка вкуса. Во всем, начиная с монокля в слегка оплывшей орбите глаза, чувствуется что-то непростое, неспокойное, армейски ухарское... Но нам, ребятам, все рисуется чарующе прекрасным. Сыплются анекдоты, новости, слухи, почти сплетни. Не требуя приглашения, садится за рояль, на котором "жарит" что-то самоучкой, но бойко, и поет. Голоса немного, но экспрессии не занимать стать: "Две гиттары зазвенели, жалоббно-о заныыли-и: сердцу паммятны наппевы - тты-ы ли, друг мой,

    тты ли?" Припев душераздирающий: "бассан, бассан, бассаннатта - ты другому отдана. Ты друггомму отданна-а-а без возврата, без возвратта-а!" 46

    Малоприклонный к музыке, особенно к "жестоким романсам", отец выходит из кабинета и выразительным взглядом приглашает маму начать собираться, затем притворяет за собой дверь в переднюю и снова уходит в кабинет. Этого только мы и ждали! "Всеволод Владимирович, Всеволод Владимирович! Военное, гусаров!" - шипим мы, обступив певца. "Военное? Гусаров? Идет!"

    После ряда перезабытых за долгую жизнь "номеров" шли обычно два, до сих пор живо звучащие в моей памяти.

    Под легко-лазоревый, "курц-галопный" аккомпанемент, то в теноральных, то в баритональных тонах, местами не без фальцета, раздавалось:

    "Трруббят голлубые гуссары 47, из города едут долой, прощщай же, моя ты голубка, увижусь ли снова с тобой?"

    И после этой грациозной гейневской песенки, уже "под занавес", пройдясь по всей клавиатуре бурным арпеджио и задержавшись в мрачных басовых аккордах, финальный, грозный марш:

    "Налливай, разливвай кругговые ччары! Маршш вперед! - Смеррть иддет! - Ччеррны-ые-е гуссары!..".

    Напряжение достигает апогея.

    "Ну и марш вперед, к Милюковым! Поезжай с Катериной Степановной, а я по пути заеду за Клеопатрой Владимировной", - раздается возвращающий нас к действительности голос стоящего на пороге одетого уже "по-вечернему", но "по-штатски" скромно, отца.

    Дом пустеет. По плитам ступеней парадной лестницы, через двойные двери, с каждым шагом глуше, еще гремит "Дюрандаль", а в наших ребячьих ушах неумолчно звучат лихие аккорды грозного марша "бессмертных гусар".

    Мать Крестовского, Марфа Осиповна, весьма свирепого и далеко не барственного вида, любила рассказывать, как "ее Всеволод" обычно так крепко спал, что даже обливание холодной водой не могло заставить его подняться. И вот как-то, когда он был еще "штатским", кто-то из семейных, подбежав к окну в зале, крикнул: "уланы!" Все бросились смотреть на шедший по улице полк и, когда тот уже почти целиком прошел, остолбе-

    нели: у одного из свободных окон, завернувшись в одеяло, стоял только что непробудно спавший Всеволод, не сводивший жадных глаз с последних рядов улан. Секрет был найден. С тех пор каждый раз, когда необходимо было разбудить сына, Марфа Осиповна вбегала к нему с криком: "уланы!" Успех был неизменен. В 1868 или 69 году он и сам, писателем с именем, поступил юнкером в 14-й уланский Ямбургский полк.

    Постепенно отношения обострились до такой степени, что Лесков нашел себя вправе писать Крестовскому: "А ты в 30 лет, в полном развитии сил, все "трубишь", вместо того чтобы устроить детей и успокоить семью, да ищешь людей, которые еще более утверждали бы тебя в желании "трубить"... Труби, брат, труби; немного осталось, когда про тебя протрубят и будешь ты курам на смех" *.

    Проскальзывает кое-что и в произведениях. Так, например, в 1875 году в "Блуждающих огоньках" отец говорит сыну: "Учись, братец, всему полезному, а то, если будешь бесполезен, я тебя в уланы отдам" **. Это было не в бровь, а прямо в глаз, да еще и всенародно.

    Не остается в долгу и Крестовский, пустивший в том же году в оборот акафист, далеко не исчерпанный в своей злобности и хлесткости строфою:

    Мир ти, чадо!! Проскакав

    По Европе много станций,

    К нам вернулся цел и здрав

    Новый наш Лактанций.

    Так постепенно от былой, хотя бы и недолгой, дружбы ничего и не осталось.

    Г. П. Данилевский в упоении признательно писал 3 декабря 1869 года M. M. Стасюлевичу: "Вы... отграничили меня от г.г. Крестовского и Стебницкого в вашем журнале" ***. Теперь они отграничивались друг от друга уже сами, и чем дальше - тем глубже.

    Однако до последних своих дней Лесков не отнимал у Крестовского прежних его заслуг. В беседах дома он неизменно указывал, что "Петербургские трущобы" в свое время сыграли большую роль как одна из первых

    * Письмо Лескова к Крестовскому, без даты, декабря 1871 г. По-видимому, не было отправлено. - Архив А. Н. Лескова.

    ** "Блуждающие огоньки", гл. 2. - "Нива", 1875, январь.

    *** "M. M. Стасюлевич и его современники в их переписке", т. V, СПб., 1913, с. 306. (Отсылка неточна. - А. Г.)

    попыток заинтересовать общество вопросами социального характера, заставить его читать "книгу о сытых и голодных" и задуматься о доле последних 48.

    Насколько мы, мелкота, радовались всегда приходу Крестовского, настолько же боялись появлений Писемского. Нам было строго внушено, что он терпеть не может детей. И нас прятали и держали в дальних комнатах. Рассказывали, будто, когда ему однажды объяснили, почему он нас не видит, он рассмеялся: "И совсем это неправедный поклеп на меня, а я детей даже очень люблю, и всего пуще, когда они заплачут". - "Полноте, Алексей Феофилактович, ну что же в том хорошего, что плачут-то?" - возразила моя мать. "А их тогда, глядишь, сейчас же и уберут", - ответил маститый гость. Впрочем, мне почему-то кажется, что такой диалог "имел хождение" применительно не к одному Писемскому.

    Собственных чисто "литературных" воспоминаний этой ранней моей поры у меня, естественно, не могло создаваться. Ребячески поражала, всем казавшаяся смешной, напряженная суетливость полненького Данилевского, которого попозже Лесков не раз иносказательно именовал "бойким" или "юрким литератором". Особенно озадачивала мое детское воображение и любопытство совершенно черная, с горошину, выпяченная бородавка у него на лбу. Запомнился еще высокий, ражий, всегда улыбчивый Берг, стихотворение которого о заиньке, лапочкой о лапочку похлопывающем и трогательно приговаривающем: "экие морозцы, прости господи!" - Лесков охотно наизусть читывал до последних лет своих, поглядывая в ясные дни в окна на обмерзших людей и лошадей. С тех еще времен и пошло за Бергом прозвище "Заинька" 49. Пожалуй, и все.

    С концом 1870 года связано мое первое, счастливо для меня начатое знакомство с моим родством: приехал дядя Вася. Ему отведена глава 6 четвертой части этой книги. Ему я обязан до сих дней согревающими дух и мысль воспоминаниями об обидно краткой, но полной неувядаемой прелести поре моего раннего детства.

    И все-таки приходится сознаться, что это такое милое мне тогда имя, в смену лет, постепенно оказалось "забытое давно в волнениях новых и тревожных", переставая служить источником "воспоминаний пылких, нежных". Но внутреннее, хорошо залегшее в душу чувство, хотя бы годами и приглушенное, не омертвевает совершенно,

    пока жив человек. В свой срок прошлое воскресает... Многое тут бывает страшно, но многое и умиляет. И сейчас, три четверти века спустя, Василий Семенович мог бы продолжить допущенное здесь пользование прекрасным стихом, сказав: "Есть память обо мне, есть сердце, где живу..." 50 И не ошибся бы: живет!

    Не смею утверждать, что я сохранил безупречно четкое, живое, не по фотографиям, представление внешности покойного. Но я полон чувствованием его всегда бледного, задумчивого лица, какой-то, может быть только в условиях петербургских незадач возникшей, робости выражения синих глаз. Хорошо помню высокую гибкую фигуру, легкую поступь, спокойные движения, мягкий жест, приветность речи. Без затруднений представляю, ощущаю зимние вечера, в которые мы сиживали с ним па большом диване в полутемной угловой нашей зале, ведя бесконечные, едва ли многозанимательные для него, но восхитительные для меня, тихие беседы, исподволь прислушиваясь к покашливаниям и нервным передвигам рабочего кресла в кабинете.

    Таким рисуют мне Василия Семеновича моя память, чувство... Этого, конечно, мало.

    Как уже известно, он оставил дневничок - подлинный "человеческий документ". Он был начат, веден и брошен строго по интимным побуждениям и потребностям. Этим утверждается бесспорность его искренности. Им сбережены простосердечные свидетельства о жизненной и рабочей обстановке Николая Семеновича в те времена. Небольшие извлечения из него, несомненно, кое-что осветят. Итак - к ним, к дневничку, к "человеческому документу"!

    "За обедом между Николаем и Катериною Степановною произошла какая-то вспышка, в которой Николай, по моему мнению, не виноват. Смотрю я, смотрю на сию... Катерину Степановну и никак не могу уяснить себе, что "оно" такое? По-своему добрая, довольно последовательная в том, что себе зарубит (упертая), и всячески бестолковая. Это тип малороссийской "жинки", которая не боится своего "чоловiка". Особенно интересна она с своею манерой говорить "высоким слогом" и пускаться в рассуждения... Но тем не менее, в ней есть стороны, которых нельзя не уважать: она прекрасная (по-своему) мать, хорошая и заботливая хозяйка, что тоже не вздор; и потом она очень правдива - пункт, в котором она сильно

    расходится с Николаем, который врет много и часто вовсе без нужды и цели. Я ставлю себя в ее положение и нахожу, что действительно ужасно любить человека, жить с ним и не быть уверенным в том, что вот то, что он рассказывает в данную минуту - правда или нет?" (26 февраля 1871 года).

    Милый, не искушенный еще жизнью со всеми ее противоречиями, старовер и правдолюбец! После кромских, уманьских и киевских "дам", чуждых многим интересам, женщины столичных литературно-артистических кругов были ему слишком новы, неожиданны, странны и непонятны.

    Внешне провинциальные "жинки", может быть, и больше считались со своими "чоловiками". Но являлось ли это истинною панацеей супружеского благоденствия? Не подменялась ли в ней искренность житейскою сноровкой?

    Отвергал он и власть соблазна, овладевающего человеком, исполненным речевого мастерства, безотступно подсказывающего всегда новую, блестящую импровизацию вместо безупречно достоверного, но и бесцветного доклада о том или ином событии. Здесь совершенно исключалась какая-нибудь "нужда" или "цель". Здесь не было ничего, кроме неодолимо властного "влеченья духа", неосилимой потребности обогатить фабулу, утончить узор, оживить расцветку.

    Беллетрист до мозга костей, неподражаемый рассказчик, Лесков на редкость тепло и любовно говорит о легендарном киевском "антике" Кесаре Берлинском:

    "Соображал он быстро и сочинял такие пестрые фабулы, что если бы он захотел заняться сочинительством литературным, то из него, конечно, вышел бы любопытный сочинитель. Вдобавок к этому все, что Кесарь раз о себе сочинил, это становилось для самого его истиною, в которую он глубоко и убежденно верил. Вероятно, оттого анекдотические импровизации "печерского Кесаря" производили на слушателей неотразимо сильное впечатление".

    Дальше, передавая рассказ Берлинского о совершенно невероятном способе его делать у людей верхние больные зубы нижними, примененном им якобы к "Бибиковой теще", автор "юношеских воспоминаний" восхищенно свидетельствует:

    "Но чуть к нему <упомянутому способу. - А. Л.> коснулся гений Берлинского, - произошло чудо, напоминающее вмале истечение воды из камня в пустыне. Крылатый Пегас-импровизатор ударил звонким копытом, и из сухой, скучной материи полилась сага - живая, сочная и полная преинтересных положений, над которыми люди в свое время задумывались, улыбались и даже, может быть, плакали" *.

    Чувствуется не только полное оправдание, но и признание художественной артистичности и в речи и в смелости создания пленительной "сочной саги".

    Вдохновенность ошеломительных импровизаций исполняла восторгом слушавшего их юношу. Берлинский поражал, запечатлялся, жил в памяти, как бы побуждал "дерзать".

    С началом "сочинительства", среди многих профессиональных советов, познается и мнение Вольтера, что все виды литературы хороши, кроме скучного. Закон принимается всем сердцем: раз он хорош для calami **, чего ради не следовать ему и в lingua? ***

    И Лесков не мог два раза рассказать о чем бы то ни было, не привнося каждый раз непроизвольных вариаций, в которые тут же сам начинал "глубоко и убежденно верить". Незыблемая точность тяготила. Даже в цитатах он не был строг, приводя их по памяти и сплошь да рядом - в отвечающей его задачам редакции. Раздражал и педантизм библиографов, которые подчас казались ему даже "противны" ****.

    Близких повествовательные вариации главы дома повергали подчас в большое смущение. Наиболее строптивые, хотя бы и неправомочные, решались бросать ему, украдкой от посторонних слушателей, негодующие взгляды. В творческом порыве рассказчик холодно отводил глаза.

    Представляло ли, однако, это собою редкое явление?

    Кто сейчас не читал, как и сколько корил себя в ранних своих дневниках в кое-чем схожем Л. Н. Толстой?

    * "Печерские антики". - Собр. соч., т. XXXI, 1902-1903, с. 10.

    ** Для письма (лат.).

    *** В языке, в речи (лат.).

    **** "Исторический вестник", 1901, N 4, с. 192.

    Как не вспомнить рядом, с какой всеоправдывающей, если не поощряющей, веселостью писал 7 (19) ноября 1856 года И. С. Тургенев А. Н. Островскому об артистических экспромтных увлечениях в беседах А. А. Фета: "Это человек душа - милейший поэт, врет иногда так мило, что расцеловать его хочется" 51.

    Василий Семенович и моя мать не читали ни толстовских дневников, ни тургеневского письма. В простоте своих неискушенных сердец они, несомненно, все равно остались бы в протесте. Это вопрос натуры. Им она не позволяла постигать трудность совмещения в себе то виртуозного сочинителя, то скучного правдослова. И они искренно страдали.

    Возвращаюсь к дневничку:

    "Николай мечется еще и до сих пор, и когда остановится - бог знает. Какая это богатая и способная натура, а жизнь свою не умел сберечь!" (28 февраля 1871 года):

    "Вечер провел в беседе с Дронушкой: говорили о Ташкенте и о войне с киргизами. Это ребенок, зная которого, нельзя не любить его: умен, понятлив и добр, как я мало видывал детей в его возрасте" (5 марта 1871 года).

    "После обеда был у меня в гостях Дронушка: много болтал, рисовал и смешил меня. Нужно правду сказать, что, не будь его, мне в Петербурге было бы еще грустнее, а он все-таки наполняет до известной степени пустоту моего существования" (13 марта 1871 года).

    "Если бы не Дрон, совсем пустота. Я с большим удовольствием замечаю, что и он меня любит и отчаянно ссорится и заступается за меня, если кто, даже и в шутку, не похвалит меня" (17 марта 1871 года),

    "Обедал, по обыкновению, у Николая и вечером ходил к нему, но во все время не перемолвился с ним ни одним словом, потому что он молчит и хмурится, как бирюк: я, мол, сердит сегодня. Ну и бог с ним! Причудливее человека редко можно встретить, тем более что я по крайней мере не умею себе объяснить многих его выходок и капризов, истинно недостойных сорокалетнего умного и развитого человека. Порой он даже просто смешон бывает с своими мгновенно сменяющимися порывами строгости и ласк относительно Дрона, которого, по моему мнению, он только пугает и вместе балует таким способом обращения, но уж никак не "воспитывает", как ему это кажется <...> А Дрон очень нуждается в том, чтобы им занялись как следует, иначе все хорошие задатки, кото-

    рые теперь в нем замечаются, могут при мало-мальски неблагоприятных обстоятельствах дать плохие плоды. А жаль, - мальчик очень хороший и разумный!" (20 марта 1871 года.)

    "Вечером у Николая собрались знакомые: жена и сестра Турбина, М. П. Лелева с мужем, К. С. Иванова и H. M. Фумели, было шумно и весело без принуждения,- танцевали и даже пели все, кто что умел: М. П. Лелева спела первую арию "Елены", Marie свою шансонетку, а я, по общему настоянию, последнюю арию Сусанина "Чуют правду", и, сверх всякого моего ожидания, весьма недурно, так что вызвал в слушателях одобрения и шутливые аплодисменты. - За ужином пошла речь о спиритизме 52 (инициатива подобных разговоров вечно принадлежит Николаю) сравнительно, или, лучше сказать, сопоставляя его с христианством; весьма немногие, конечно, могли принять в нем участие, а потому и скучали. слушая, а что всего хуже, так это то, что разговор этот кончился пикировкой между Николаем и Екатериной Степановною" (29 марта 1871 года).

    "Вечером у Николая А. П. Милюков читал свою повесть из времен И. В. Грозного "Царская свадьба", - дело идет о третьей женитьбе его на Собакиной. Вещь эта хорошо выработана и полна интереса как по предмету, так и по подробностям; видно, что на нее затрачено много труда и времени. Из литераторов присутствовали Богушевич, Скавронский, С. И. Турбин и Боборыкин; из простых смертных Фумели, актер Федоров и я. Мне особенно не понравился Боборыкин, - кричит громко, много, дерзко и с ужаснейшими жестами и кривляньями, - знай, дескать, наших. Мне невольно вспомнились стихи, сказанные ему С. И. Турбиным:

    Посмотреть на вас поближе,

    Так, ей-богу, даже жаль, -

    Вот что значит жить в Париже

    И ходить в Пале-рояль!

    И какая разница между тем и другим! В Боборыкине так и видишь хлыща, довольного собой, барчонка, которому хочется и полиберальничать, и не хочется от своих отстать: я-де все-таки un homme de la societe! * Он именно "штатский юнкер", по его же выражению" (1 апреля 1871 года).

    * Человек общества (фр.).

    "Прочел новое, еще нигде не напечатанное стихотворение графа А. К. Толстого "Песня о Потоке богатыре"; рукопись его принес Николай от автора и списал себе; по форме оно напоминает древнерусские былины и представляет аллегорически народ русский; в нем много ума и язвительности, несколько напоминающей его "Целителя Пантелея" (6 апреля 1871 года).

    "Сажусь читать "Организацию труда" Луи Блана. - Вечером просидел до 10 часов у Николая, видел там жену Вс. Крестовского, - очень показалась антипатична эта барыня - что можно отчасти объяснить и моим предубеждением на ее счет, так как я давно уже знаю кое-что из ее вертепных похождений, тем не менее я не могу скрыть досады, когда ее сожалеют или оправдывают. Кроме ее, был А. П. Милюков и профессор Предтеченский; 53 беседа шла умно и занимательно" (7 апреля 1871 года).

    Задумываясь над тревогами дяди Васи за меня, почему-то вспоминаю курьезный и как нельзя более характерный для его старшего брата педагогический эксперимент последнего в отношении чужого ребенка.

    Ровно два года спустя мы жили летом в Петергофе, у Ольгиного пруда, на даче Шарбау. Гостит как-то у нас сестра Крестовского, Клеопатра Владимировна Майкова, с сыном Мишей, почти моим сверстником, двоюродным племянником Аполлона Николаевича Майкова. Отправляемся однажды после обеда на Бабьи Гоны. Поднялись на башню красивого павильона. Вид превосходный. Отец мой разворачивает широкие пояснения всех окрестных достопримечательностей. Все поглощены рассказом. Оглянулись - а Миша, лежа на каменном парапете и задрав ноги, свесился над зияющей бездной. Мать его с воплями бросилась стаскивать сына, моля его слезть и больше туда не взбираться. Разбалованный маменькин сыночек радостно визжит и еще пуще брыкается. Заметив, как взглянул на него мой отец, я дружески стал подавать ему предостерегающие знаки, на которые тот отвечал мне полным презрением. И раньше, чем несчастная мать успела еще раз в отчаянии простереть к своему непокорному сыну молящие руки, левая рука Лескова цепко ухватила сорванца за штанишки, крепко придавила его к плоскому парапету, а правая, от души отшлепав его со всем усердием, сорвала с барьера и поставила мальчишку на ноги.

    Счастливая поначалу благополучным исходом эквилибристических упражнений сына, мамаша, "отойдя" от только что перенесенных страхов, вдруг оскорбленно позеленела. Моя мать, растерявшись, не знала, как завязать какой-нибудь отвлекающий от только что разыгравшейся сцены общий разговор. Сам пострадавший так опешил, что не сумел даже разреветься и только недоуменно оглядывался.

    Домой возвращались в полном расстройстве. В Петергофе неожиданно Клеопатре Владимировне вспомнилось, что ей сегодня же к ночи необходимо быть дома, в Петербурге. Разрыв дипломатических отношений сильно затянулся. Но ничто не вечно под луной. "Как мне благодарить вас, Николай Семенович, - услышал при выпавшей как-то встрече с оскорбившейся когда-то дамой мой отец. - Знаете ли, ведь с тех пор, как только Миша раскапризничался, мне довольно пригрозить ему, что я сейчас - уж простите - пошлю за вами, - все как рукой снимает. Такое облегчение, сказать не умею! Большое, большое вам спасибо!"

    Смена лет приносит временами кое-что и позначительнее прощения со стороны мамаши Миши Майкова.

    В 70 году, например, каким-то образом становится вновь возможным общение со "скандалистом академической газеты", с А. С. Сувориным, круто оборвавшееся десяток лет назад в Москве у "Сальясихи". Сближение с этим быстро выдвинувшимся популярным и опасным публицистом, в тайне помыслов, давно представлялось желательным и... недостижимым. Трудности здесь преодолеваются, вероятно, обращением Лескова к многолетнему врагу за посредничеством в разборе тяжбы с В. В. Кашпиревым из-за "Божедомов", закрепленным эпистолярно *. Такой демарш ломал многолетний лед, неизбежно несколько связывал враждебность "Незнакомца". А ведь в каждом деле всего ценнее первый шаг. Он был сделан. "Лиха беда - начало", - говорит народ.

    Год спустя ему посылаются уже главы романа "На ножах" и очерка "Смех и горе" с прямою и полной доверия просьбой: "Прочтите, судите и "ругайте", если добрая совесть ваша укажет вам, за что "ругать" следует" **. Переписка оживляется, становится более при-

    * Письмо Лескова от 5 и 6 апреля и Суворина от 8 апреля 1870 г. Первые два - в Пушкинском доме и последнее - в ЦГЛА.

    ** Письмо от 5 марта 1871 г. - Пушкинский дом.

    ятельской, обоюдно нимало не убеждая "противумышленников". Не торопясь, с перебоями, дело все же движется.

    В 73-м году Суворин признает необходимым, получить от Лескова автобиографические данные, намереваясь включить их в затевавшийся им справочный сборник. Лесков охотно приступает к выполнению заказа 54, привнося в ответное свое письмо уже некую дружескую увещевательность: "Благодарю и за искренное мнение обо мне и моей деятельности. Как быть? Все мы люди, все человеки, - существа плохие и не совершенные перед идеею абсолютного разума и справедливости. Может быть, и я во многом виноват, может, и вы в чем-нибудь не безгрешны... Кто из нас в чем был правее другого, то решать не нам... В заключение скажу вам: вряд ли многие из нас теперь в существенных вопросах так противумысленны друг другу, как это кажется. А подумайте, что впереди? Если мы поживем, то не придется ли нам повоевать заодно против такого гадкого врага, который мужает в меркантилизме совести? За что же мы унижаем друг друга? И перед кем? - Перед людьми, которые всех нас менее совестливы... Распря наша часто держится характера чисто сектаторского... Это худо; но помочь этому могла бы только одна талантливая критика, а ее нет...

    Наши люди как-то более умеют щадить самолюбие и человеческое достоинство своих противников, и, по крайней мере, они едва ли на десять оскорблений отвечают одним, и то всегда гораздо более умеренным. Как хотите, а это несомненный признак порядочности, которой нельзя не уважать в самом противумысленном нам человеке. Вот вам мой болтливый ответ на ваше доброжелательное письмо, за которое еще раз благодарю вас; вполне вам верю (как и всегда верил) и желаю вам от души наилучших во всем успехов и наилучшего счастья" *.

    А следующее, очередное из сохранившихся письмо заключается совсем приятельской приписочкой: "P. S. Не случится ли быть в Петергофе? Заверните, пожалуйста. У меня такой простор, что запоздавший гость и ночует, нимало меня не стесняя, а напротив даже обязывая" **.

    * Письмо от 7 марта 1873 г. - Пушкинский дом.

    ** Письмо от 29 июня 1873 г. - Там же.

    Чувствуется почти удовлетворенность совершившимся наконец полупримирением. Одним из самых лютых врагов из сверстников, с которыми начата была литературная жизнь, меньше!

    Вражда успела хорошо измотать нервы. Чего только не наговорено было на столбцах печати друг на друга! Сдвиг! Довольно "великих браней"! Намечается взаимная благонастроенность признание права на разномыслие.

    Большой прочности во всем, конечно, не оказалось. Не такие были темпераменты. "Одержимости разными одержаниями" хватало в каждом. И все-таки что-то заставляло искать друг друга.

    А вот что случилось раз на Фурштатской еще в годы моего детства.

    Вечер. На дворе жестокий мороз. Все дома. В угловой просторной зале огня нет. Свет идет справа из передней, слева - из комнаты матери. Вооруженный пикой, свернутой из "сахарной" синей бумаги и луком с деревянными стрелами, занимаю выгодную тактическую позицию на полу, под роялем, у педалей. Прекрасная видимость, обстрел и укол всех проходящих по этой бойкой трассе. Терпеливо поджидаю жертву. И вдруг оглушительный, нервный звонок. "Собиравшая" только что в столовой вечерний чай Паша устремляется в прихожую. Выдвигаюсь и взволнованно смотрю. В распахнувшуюся дверь с неотапливающейся парадной лестницы врываются густые клубы пара, из которых в одном хорошо запорошенном снегом сюртуке, без шапки, выдвигается высокая худощавая фигура, молча сворачивающая из передней прямо в отцовский кабинет.

    Захлопнув выходные двери, Паша, за которою увязываюсь и я, бежит доложить хозяйке о непостижимом пришельце. Вскоре же быстро входит отец: "Ради бога, как можно скорее горячего, очень горячего чая с ромом и побольше рома. Это Суворин. У него большое горе. Потом расскажу. Он безо всего пришел... обморозился... Главное - сейчас же отогреть. В ужасном, подавленном состоянии. Поскорее, пожалуйста!"

    Общий переполох. Час-полтора спустя приводят с ближайшей "биржи" карету. Отец одевает Суворина в свою запасную медвежью шубу, меховую шапку, заставляет одеть большие теплые боты и увозит его. Все взволнованы. Пока ничего толком не известно. Меня посылают спать.

    Десятки лет я был убежден, что это явление стояло в прямой связи с трагической смертью первой жены Суворина, убитой в ночь на 20 сентября 1873 года и оставившей мужу пятерых детей, из которых младшему было четыре месяца. Сев за книгу о Лескове, я доискался точной даты убийства А. И. Сувориной и убедился, что оно относится к осени *. Что же привело Суворина к Лескову лютой зимой? Однажды мой отец писал ему:

    "Я помню две минуты жизни, когда мы пошли друг к другу... Вероятно, мы тогда не думали, что мы дурные, жестокие люди" **.

    Что это были за случаи - кануло в вечность. Дело, однако, не столько в том, что именно случилось с Сувориным, сколько в том - почему в минуту тяжкого нравственного потрясения он пошел к Лескову? К человеку, которого он "беззастенчиво оскорблял" *** и травил десяток лет. Было ли это искренней переоценкой своих поступков, отношений? Судя по многому дальнейшему - едва ли. Скорее - вспомнилось что-то раннее, молодое - и потянуло, а потом и опять отвело.

    Так и дальше: сколько-нибудь устойчивых отношений никогда не было. Всегда шла какая-то перемежающаяся лихорадка. Не без двусмысленного, видимо, юмора назвал раз Суворин в каком-то своем письме Лескова "коварным, но милым", а последний, отвечая ему той же формулой, добавил к ней еще "благоприятель". Ни глубже, ни проще ничего не удавалось. Пестроты и взрывов в настроениях и отношениях - обоюдный избыток. Дружества нет.

    Не лучше, если не хуже, идет и со многими другими. Одобрения и хвалы "благоприятелей", изрекаемые "пошептом", - раздражают. Открытого признания нет.

    Каковы же общие итоги и уровень личных дел и положения? В литературе - без ободряющего изменения. Дома - "вспышки".

    Было над чем задуматься.

    * См.: "С.-Петербургские ведомости", 1873, N 260 и 261; "Петербургский листок", N 186; "Петербургская газета", N 77; "Голос", N 261.

    ** Письмо к Суворину от 20 октября 1889 г. - Пушкинский дом.

    *** См. ст. Лескова "Дневник Меркула Праотцева". - "Русский мир", 1874, N 63, 7 марта.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV