• Приглашаем посетить наш сайт
    Чулков (chulkov.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 5. Глава 6.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 6

    ВТОРАЯ "РАЗВЯЗКА"

    Светлым майским вечером отец захотел отвезти меня, героически преодолевшего жестокий экзаменационный конкурс, к своей двоюродной сестре Марии Луциановне, рожденной Константиновой. Муж ее, полковник Павел Александрович Алексеев, был инспектором Пажеского корпуса. У них тогда гостил ее отец, смолоду елисаветградский гусар, в летах - орловский помещик и земский деятель либеральной складки.

    Алексеев только что определил уже второго сына в Шестую классическую гимназию.

    За чайным столом красивый старик обратился к зятю и племяннику:

    - Объясните мне, пожалуйста, как это - ты, полковник и военный педагог, отдал сыновей в гражданскую школу, а ты, работник Министерства народного просвещения, - своего в военную?

    - Да это, дядя, вполне естественно: каждый побоялся отдать своего в ту, которую он лучше знает, - отвечал Лесков.

    - Ну, разве что так! - улыбнувшись, согласился Луциан Ильич.

    Так был решен жизненный мой путь: воитель. Мать глубоко не сочувствовала такому предопределению, находя его суживающим дальнейшие возможности и выбор профессии по окончании среднего образования, но отец "стал" на милютинской школе 100 реального склада и не уступил.

    Не могу вспомнить, по каким соображениям, в первых числах июня мы почему-то спустились из четвертого этажа в первый, в квартиру одного плана с нашей, но на ширину парадного вестибюля уже, на одно окно на улицу меньше. Самым неприятным в ней была тьма. Окна, смотревшие из четвертого этажа в небо, поверх соседних строений, здесь выходили в колодезный двор или на теневую сторону улицы. Вся она была мрачная, даже какая-то зловещая.

    В таких условиях особенно тяжело переносилось лето без дачи, переезжать на которую отцу было некогда. Он был в каких-то волновавших его заботах и хлопотах, нервничал, часто куда-то уезжал.

    Последнее нам, мальчикам, было на руку: создавалась полубезнадзорность, которою мы пользовались, как могли и умели.

    Я лично свел обширное знакомство со многими, тоже скучавшими мальчиками нашего же большого дома, самых разнообразных общественных положений. Среди них были, как и я, уже принятые в различные учебные заведения. Вечерами мы собирались в нашем импровизированном клубе - на заднем, "черном" дворе, где никто не ходил и не мог мешать нашим сборищам. Играть там, разумеется, было негде, да нас это и не огорчало. В положении гимназистов многие из нас сверх меры умничали и разыгрывали из себя "больших".

    Раз как-то, конечно когда отца не было дома, в сумерки пошло у нас с чьей-то легкой руки соревнование на страшные рассказы. Стали взапуски привирать и хвастать потрясающими событиями якобы из личной жизни. Как-никак, а начинало пробирать. В конце концов захотелось про всякий случай осмотреться. Кругом, по закутам, где, ближе к помойке, у стены соседнего дома, обычно стояли метлы, лопаты, дровяные козлы, - сушился дворницкий гардероб. Как бы вслушиваясь в очередную "лыгенду" 101, я повысвободил шею, незаметно оглянулся и... обомлел: в углу зыблилась блеклая фигура с мягко колеблющимися крыльями и грустью повитым ликом, обрамленным длинными прядями слегка развевавшихся светлых волос...

    Ангел! как есть - ангел!

    И впрямь, привидевшееся очень походило на хорошо тогда всем приглядевшееся изображение воинов рати небесной.

    Видение длилось секунду-две. Под повторным, смелее брошенным взглядом даже в полутьме все обособилось, определилось: овчиной вверх с вывороченными рукавами тулуп, мочалки, бельевая дворницкая мелочь, вывешенные на просушку на почти незаметных сейчас веревках... Ничего больше!

    Из опасения насмешек я подавил в себе и первую ошеломленность и просившуюся затем на уста улыбку.

    Кстати вбежала на двор наша Дуняша и не без драматизма передала, что "папаша приехали и спрашивают вас".

    Я струхнул, но, войдя в кабинет, сразу понял, что отец

    расстроен чем-то нимало меня не касающимся, но очень значительным.

    - Посмотри, - сказал он мне, протянув депешу.

    Она была из Москвы от Веры Николаевны, которая телеграфировала отцу об отчаянном своем положении, могущем побудить ее на последнее решение.

    Я знал, что известия от нее всегда исполняли его тревогой, но на этот раз потрясение было исключительное.

    Меня тронула его растерянность и явное ожидание от меня, почти ребенка, помощи, поддержки. И я от всего детского сердца его пожалел, а с тем вдруг точно стал на несколько лет старше.

    - Сколько у вас денег сейчас, папа? - деловито начал я.

    Отец ответил.

    - Выходит, рублей тридцать ей послать можно?

    - Да!

    - Напишите телеграмму, что завтра вышлем. - Я умышленно применил обобщенную формулу, чтобы дать ему почувствовать, что он не одинок. - А я сейчас сбегаю напротив и пошлю телеграмму.

    Отец благодарно кивнул и сел за письменный стол.

    "Напротив" был окружной суд. Внутри огромного здания был огромный же двор с садиком, в котором я не раз сиживал с книгой или играл с товарищами. Здесь же помещался телеграф, работавший круглые сутки.

    Через десять минут я вручил отцу квитанцию. Он курил, уже не чиркая ежеминутно спичками и не бросая едва закуренных папирос. Надо было дальше выровнять пульс. И прежде всего отвести мысли от так взволновавшей телеграммы. Тут меня осенило развлечь его, а может быть, заставить и улыбнуться, рассказав о том, как я только что принял тулуп за ангела.

    Я искренно намеревался подать все именно как забавный курьез, но так не вышло. Едва я дошел до "ангела", отец мистически так зажегся, что я растерялся и уже не решился низвести "возвышающий обман" 102к разрушающей его скромной истине. Так оно и осталось, а лично мною скоро и надолго позабылось.

    Но настроение отца в те годы, особенно в то лето и в тот вечер, благоприятствовало иному отношению к моей детской повести, приняв ее как бы за откровение.

    Прошло много лет. Отец умер. Мне шло под тридцать. Перелистываю я однажды толстый, увы, погибший в

    двадцатых годах, каталог отцовских книг и глазам не верю: на одной из пустых страниц стоит собственноручная запись отца: "Дров сегодня у помойки видел ангела". Даты не было. Мне она и не нужна: все сразу стало в памяти.

    Надо сказать, что записные книжки 103 Лесков завел лишь в самые последние годы жизни. Но тут, видимо, он захотел сейчас же где-нибудь да записать недорассказанный мною случай.

    Невдалеке же мы вернемся к нему, а пока остановимся на переписке, ведшейся между моею матерью и моим отцом.

    Она могла бы привести к смягчению розни. Увы, она пошла по другому руслу.

    Ни одно из писем моей матери не сохранилось.

    Из отцовских дошло до нас два *. Несомненно, их было больше. Судить, чьи были суше и нетерпеливее, чьи более устремлялись к разрыву, - нет возможности, так как слышен только один голос. Звучит он жестко, почти ультимативно. Резкость писем отца необходимо помнить, читая даваемые ими оценки действий и характеристику расположения фигур уже почти завершившейся драмы. Они говорят о его личных служебных делах, об имущественных делах моей матери, о бытовых соображениях и о многом ином. В них нет ни слова о сбережении или воссоздании духовного единства. Они не идут дальше допустимости продолжения жилищной общности.

    В увлечении черствостью тона одно из них доходит до пояснения легкости "сделать развязку".

    Впервые не только сказано, но и написано незабываемое.

    Читались и перечитывались эти письма после многозаботного дня, в тиши опустевавшей к вечеру большой усадьбы, в комнатах, в которых четырнадцать лет назад произошла первая встреча, где "в первый раз, Онегин, видела я вас".

    Воскресали памятные образы, картины. Слышались признания, биение собственного сердца. Шло горькое сопоставление былого и ожидавшегося когда-то с настоящим, подсказывавшим безнадежные выводы, неизбежность решений.

    * От 9 и 15 мая 1877 г. - Архив А. Н. Лескова (фонд Н. С. Лескова).

    Последние колебания отпадают. Ценного уже нет. Сберегать одну видимость семейственности? Цельному человеку это не нужно.

    Развязка легка? Что же делать: всему есть мера и предел!

    В начале августа мать возвращается. Может быть больше торопливый, чем глубоко взвешенный, вызов отца принят.

    По раскольничьему выражению из "Запечатленного ангела" - "началась и акция" 104.

    Как она протекала, есть - пусть и иносказательный и во многом предвзятый, и сильно беллетризованный - набросок самого Лескова.

    Уже после смерти отца, перебирая его бумаги, я с особым вниманием стал вчитываться в саморучно взятую им "на нитку" тетрадку. Оказалось, что это часть недописанного рассказа "Явление духа. Случай. (Открытое письмо к спириту)".

    Четырнадцать исписанных ее страниц не являлись, к сожалению, непосредственным продолжением опубликованного и приведенного уже в главе "Первая семья" начала рассказа, обрисовывавшего первое семейное крушение автора 105.

    Несохранившийся промежуточный кусок рукописи, очевидно, был отведен описанию того, как, "разбившись на одно колено", герой рассказа Игнатий, то есть Лесков, сумел затем "разбиться и на второе", вторично потерпев неудачу в поисках семейного счастья.

    Куда же могло деться это описание? Всего вероятнее, оно было уничтожено самим автором, почувствовавшим, что в нем слишком прозрачно засветили достаточно хорошо известные в литературных кругах события личной его жизни. Надо было многое смягчить, затушевать слишком большую фотографичность собственных, едва не вчерашних еще, переживаний.

    Это требовало времени, настроения... А пока последнее приходило, давно агонизировавший журнальчик "Кругозор", выйдя последний раз 21 февраля 1878 года, прекратил свое существование 106.

    Тогда все само собою отложилось, а затем исподволь и вовсе отдумалось.

    Однако, как видим, часть рукописи осталась не уничтоженной, хотя вкус к мистической таинственности явно остудился и заканчивать рассказ не стало охоты,

    Автограф помещаемых ниже строк почти не имеет помарок. Это верный признак, что данные главы была написаны, по выражению самого Лескова, только "вдоль", без правки их "впоперек", без "выстругивания", "выглаживания" и т. д. 107.

    Начинается он на полуфразе.

    Попавший в Москву приятель (все тот же) Игнатия узнает от общего знакомого, художника, о только что перенесенном его другом крушении второй его семьи. Приятель и художник идут навестить пострадавшего. В ведущейся ими по пути беседе они доискиваются причин этой новой житейской незадачи их знакомого и истинных виновников ее.

    "И тогда-то, - в первый раз, когда он разлучился с своей дикой женой, он бог весть как трудно с собою боролся; но тогда у него была еще молодость, - были, хотя, быть может, и легкомысленные и обманчивые, надежды на новое счастье. Это все-таки греет и утешает; все равно: сбудутся или не сбудутся, а Пушкин недаром сказал, что

    Тьмы низких истин нам дороже

    Нас возвышающий обман.

    Надежда на возможность счастия, хотя бы и маловероятная, все как-то бодрит дух, а уж как и она скроется, то остается пожелать человеку одного - терпения, много терпения. Это одно, что остается человеку, который осужден сказать: "здравствуй, одинокая старость", но терпением-то мой приятель, как большинство нервических и добрых людей, и не обладал. А потому я шел к нему, в сопровождении общего нашего знакомого, с самыми грустными на его счет мыслями...

    - В самом деле, - говорил я художнику, - не виновата ли она во всей этой истории?.. Где в этой женщине жалость к человеку и даже к собственному дитяти...

    - А какое дитя! - похвалил мой сопутник.

    - Хорошее?

    - Дивный, - говорит, - мальчик, - и с этим начинает мне рассказывать разные подробности о привязанности ребенка к отцу и об удивительном его умении владеть собою и скрывать собственные муки от разлуки с матерью.

    Словом, - так заинтересовал меня этим ребенком, что я стал скорбеть о нем почти столько же, как и о его

    отце; а между тем мы подошли к дому, где приютились наши изгнанники, и позвонили у двери.

    Нам отворила небольшая, средних лет женщина с остреньким приветливым лицом и, ласково приветствуя художника, сказала, что Игнатия Ивановича нет, но что он сейчас вернется.

    - А Егорушка?

    - Егорушка дома, - учит уроки.

    Мы вошли. Квартирка была маленькая, из разряда тех коробочек, какие нынче строят в новых домах, но ничего себе - довольно чистенькая и приютная. Одно, что несколько не гармонировало с нею, - это крупная мебель, перевезенная из большой квартиры. Она была не по размерам комнат и казалась не на своем месте.

    Это было повсюду так: и в кабинете, и в спальне, где стояли две кровати - отца и сына, и в столовой, и в четвертой крошечной комнатке, где был устроен кабинетик ребенка.

    Мальчик был здесь. Ему уже шел одиннадцатый год, но на вид ему казалось не более девяти, - так он был миниатюрен, хотя, впрочем, имел вид довольно здоровый и очень умненькое и одухотворенное выражение. С лица он был похож на отца, но в чертах его было больше энергии и твердости, а большие, почти синие глаза его смотрели решительно.

    В нем было очень много приятного - свежего, детского и в то же время самостоятельного. В первых его ответах, которые он дал нашему знакомому об отсутствующем отце, слышалась нежная сыновняя преданность и в то же время какая-то покровительственная заботливость о нем, как бы о существе, в каком-то отношении значительно его слабейшем, которому он, дитя, знает, как помогать и покровительствовать.

    - Что же, ты не скучаешь, Егорушка? - спросил его художник.

    - Я?.. Нет, - чего же? - отвечал мальчик и, как бы спохватясь, чтобы ему не пояснили: чего он может скучать, добавил: - Мне некогда, - я почти весь день в школе, а там не скучно.

    - То учитесь, то бегаете.

    - Да; - мало бегаем.

    - А папа не скучает?

    Дитя вскинуло своими большими ресницами на художника и, уронив с видимым неудовольствием: "не

    знаю", - сейчас же отвернулось к своему шкафчику и стало что-то пересматривать в своих тетрадках.

    Он, очевидно, боялся всяких вопросов на известную тему о своем горе и не хотел разговаривать.

    Положение это было прервано приходом Игнатия, который, на мой взгляд, очень переменился: он не столько постарел, сколько по его лицу точно что-то проехало и оставило след горя. Но он, однако, не обнаруживал никакого острого страдания, - ни на что не намекал, не жаловался, и не волновался, а напротив, был даже спокоен, как человек, для которого сам рок решил выбор между надеждой и волненьем иль безнадежностью и покоем.

    Он, очевидно, имел привилегию последнего выбора, столь несносного для человека, еще не умаявшегося, и столь удобного для того, у кого в погоне за счастьем уже износилось тело и устала воля.

    Мы провели вечер втроем и говорили о всякой злобе дня, о делах житейских и политических - о войне, о дороговизне, литературе, о старых друзьях и о прочем. Егорушка все был в своей комнате и занимался уроками. Я видел его только за чаем и потом в девять часов, когда он пришел в кабинет отца пожелать ему покойной ночи и при этом положил ему на письменный стол тетрадку, в которой его детскою ручонкою был записан дневной расход по дому.

    Около полуночи мы с художником стали прощаться, но Игнатий упросил меня остаться у него переночевать, на что я и согласился. И вот тут-то я услыхал от моего приятеля о странном событии, которое касается двух детей: того ребенка, двенадцать лет назад умершего на далекой почтовой станции нашего родного городишки, и этого, нового сына того же самого человека, несчастной судьбы которого я поневоле касаюсь в этом рассказе.

    Когда художник ушел и мы, немножко поговоря, стали укладываться спать, Игнатий подсел ко мне на диван, на котором мне была приготовлена постель, и, вздохнув, говорит:

    - Ну вот, брат: и опять я один.

    - Скучно? - отвечал я вопросом.

    - Да, очень тяжело; впрочем... мы расстались без всякой ссоры...

    - Тихо?

    - Да; очень тихо. Это редко случается, но я даже не знаю, лучше ли это или хуже, чем расстаться поссорясь. По-моему, это еще тяжелее: это не больше как жертва для людских глаз, а для себя все та же, та же горечь и та же тоска.

    - Но ты не совсем одинок, - с тобою дитя, и, кажется, прекрасное дитя, которое может тебя утешить, тем более, что бедный мальчик, кажется, понимает...

    - О, да; он все понимает, - живо перебил мой приятель, - и я откровенно тебе скажу: я боялся этого его понимания... то есть боялся, что он будет все это переносить тяжелее, чем я. А более всего мне было страшно, что он на нее озлобится... Это было бы для меня ужасное горе, что в молодую душу закралось бы такое чувство против матери; а между тем я ничего не мог с этим сделать, именно вот по милости этого его понимания... Он удвоил свою ласковость к ней и между множеством сочиненных для нее ласкательных имен стал звать ее: "моя Консуелля", - имя, которое бог его знает когда и от кого он мог услышать и которое показалось ему почему-то необыкновенно нежным. А между тем все это дела не изменяло: она принимала ласки ребенка с видимым удовольствием, но продолжала стоять на своем, что мы должны разойтись, и искала себе квартиру... С тех пор он стал очень задумчив и даже как будто озабочен... и все что-то мурлыкал, напевая, как напевают дети, входя в темную комнату, где они чувствуют страх, которого не хотят обнаружить. А по вечерам, когда мы оба укладывались в постели, он сам расспрашивал: сколько нам будет стоить отдельная жизнь, не должен ли я кому-нибудь, и вдруг, помолчавши немного, говорил приблизительно весь наш бюджет, приблизительно очень точно высчитанный им в уме. Все это тебе показывает, как он был занят тем, что с нами происходило, и как сильно работал его умишко, но никто не мог видеть, как горело в нем сердце. А оно горело таким пламенем, которое, как сейчас покажу, было в состоянии осветить предметы по тот бок сени смертной.

    Настал день развязки... Помню этот день - холодный, сиверский, но ясный и суровый. Мы встали часом ранее обыкновенного и всею семьею пили вместе наш последний общий утренний чай. Я был в каком-то одеревене-

    лом состоянии: в душе моей было холодно, - сердце ныло; но я был крепок... А что будет потом - впереди? - об этом я не хотел, да и не мог думать. Счастье мое было разбито, а затем мне было все равно, что даст бог. Пришли от Сухаревой рабочие, нанятые переносить мебели... Они должны были разнести по разным домам вещи, которые, мне казалось, состоялись вместе, как сживаются люди, и теперь должны были разлучиться: "это туда - это сюда". Такие указания делала она, я не мог их делать и даже был очень рад, когда рабочие уносили ту или другую из моих вещей в ее квартиру: пусть она идет туда, думалось мне, и казалось, что в каждой этакой, мною нажитой и сбереженной, безделушке там останется какая-то частичка моей души. Наконец это кончилось, - нас разнесли, квартира опустела. Я должен был побывать на часок по одному безотлагательному делу, а потом вернуться, чтобы пообедать в последний раз у нее на развалье. Надел шляпу и только что стал выходить в широко растворенные настежь двери, как вспомнил: а где же мой мальчик? Скучно по нем стало и захотелось с ним проститься. Вздумалось, что мне тяжело, да и ему, пожалуй, тоже не легко. Как-то на него этот разгардьяж * действует?

    Вернулся, прошел по всем главным комнатам нашего общего опустелого жилища, - нет тут моего хлопца. Я на ее квартиру, - и там его не видали. На дворе и в садике - нигде его нет, а за суматохою некого и посылать его разыскивать. А мне вдруг что-то сделалось и загадочно и тревожно: где он бегает? Не отправился ли он на улицу, не изобидели ли его уличные мальчишки, - чего доброго - не попал бы под лошадь! Совсем я встревожился и еще пуще заметался, - заглянул и на двор, и на улицу, и наконец, уже значительно встревоженный, забежал опять в пустую квартиру и, выглянув в одно из открытых надворных окон, услыхал голосок своего мальчишки. Он что-то пел; а надо вам сказать, что у него очень милый голосок и то, что называют "музыкальное ухо". Все, что слышал спетое, - он необыкновенно легко перенимал и потом мурлычет, а иногда и громко поет, и очень изрядно. А перед этим незадолго я его отдал в школу, где учеников, между прочим, учили петь, и он еще более в этом искусстве навострился, - стало быть, пение его меня уди-

    * Розгардiяш - беспорядок, сумятица, неурядица (укр.).

    вить не могло. Но вот что было удивительно: как он пел? Этo было то пение-крик, которым себя осмеливают робкие люди, проходя жуткою порою по беспокойному месту. Человек поет только для того, чтобы совсем не потерять остатка смелости. Это своего рода певучий крик отчаяния, и им-то и выкрикивал мой мальчик что-то скорое, недурно скомпонованное и бойкое. А помещался он на подоконнике в пустой комнате, где жила прислуга, и свесясь головою за окно.

    Я не хотел его окликнуть, чтобы он не испугался, а взошел наверх и, остановясь у двери, слушаю: что такое он так странно, с азартом, даже с злобою выпевает? И слышу, он отчеканивает:

    Ах ты, зверь ты, зверина!

    Ты скажи твое имя!

    Ты не смерть ли моя?

    Ты не съешь ли меня?

    И потом, переменив темп и голос, добавляет:

    Смерть твоя, - съем тебя!

    А сам все смотрит в сторону, держа перед собою свою ручонку.

    Я побоялся его окликнуть, потому что он, мне казалось, слишком уже свесившись, и подкрался потихоньку и сразу его обнял. Он быстро встрепенулся у меня в руках и, оборотясь назад, уронил картинку, которую держал. И что же это была за картинка? - Это был вынутый из альбома кабинетный портрет его матери...

    Я побледнел: я понял все, - все его ужасное душевное состояние, которое довело его до обращения к лицу, изображенному на этом портрете, с грубым вопросом:

    Ты не смерть ли моя?

    Ты не съешь ли меня?

    И он не был непроницателен: он прочел в моих глазах, в моем изменившемся лице, что я его понял, и быстрым движением обеих рук с невероятной для него силою обнял мою шею и зарыдал...

    Мы разошлись: он прошептал мне на ухо обещание не петь более этой песни и терпеливо ждать моего возвращения, - после чего мы пообедаем здесь и уедем к себе на свою изгнанническую квартиру.

    Возвратясь через час домой, я опять не нашел мальчика в комнате ее новой квартиры. Его долго искали к столу и нашли в каморке у швейцара - отставного солдата, с которым он всегда водил детскую дружбу. На мой вопрос: что он делал? - он сказал, что читал, и в самом деле показал захваченную им при укладке книжку Вагнера "Сказки кота Мурлыки". Мне ясно было только одно, что томящие его чувства не облегчаются и что он ищет уединения...

    Это так и было: не успели мы отобедать, как мальчик исчез снова. Уже начинало вечереть, и нам пора было ехать, - а его опять не могли отыскать. Такая штука с его стороны уже представлялась весьма предосудительною грубостию по отношению к матери, и я был этим очень недоволен. Особенно, когда разыскивавшая его горничная принесла весть, что он на черном дворе и не хочет возвращаться оттуда.

    Черный двор этот, далекий и глухой, как колодезь, с окружающими его со всех сторон высокими каменными стенами, был постоянным сборным местом всех детей: оборвыши подвалов и мальчики достаточных семей все сбегалися сюда, чтобы тут, без надзора старших, на всей свободе порыскать по темным углам и, следуя теперешнему военному настроению, поиграть в "казаки-разбойники". Очень просто было, что мой мальчик, не раз участвовавший в этих играх, захотел распроститься с товарищами и напоследях еще раз с ними порезвиться. Худого в этом, разумеется, не было, но мне, однако, было досадно, что он это удовольствие поставил выше желания провести с отцом и с матерью последние минуты. Досадно, что легкомысленная жажда игр оказалась в нем сильнее скорби, которой он не мог не чувствовать. Я этого от него не надеялся. Зная его восприимчивую, чувствительную натуру, я был уверен, что он страдает не менее меня, и... вдруг я в этом ошибся... Но ошибся ли?

    Я хотел сделать ему самое резкое замечание, но, увидав его, остановился. При первом взгляде на него я заметил, что он был бледнее обыкновенного и очень растерян, - глазки его блуждали, в движениях было заметно беспокойство, а в волосах его головы торчали стебельки сухой соломы и колоски. Такие же стебельки и колосья пристали и к его платью. Он был как маленький Лир, только что переживший грозу и впечатления непонятного видения, сильно отразившегося в его душе и истолкован-

    ного ею в особенном, свойственном ее настроению смысле.

    Я посмотрел на него и значительно смягчил тон своих замечаний, огранича их простым вопросом:

    - Где был ты?

    - Там, - отвечал он глухо и потерянно, кидая в уголок на стул свою шляпу.

    - Неужто тебе хотелось играть?

    Он в ответ только покачал головою и тут же сразу стал прощаться с матерью.

    Оба они не оказали никакой тревоги, и мне было больно, больно...

    Мы уехали.

    Это был уже вечер; солнце совсем садилось; вечер был тихий, на душе у меня была тоска невыносимая.

    На повороте из улицы, в которой мы все вместе так долго прожили, ребенок оглянулся, снял шляпу и сказал:

    - Прощай!

    И с этим он схватил мою руку и крепко, крепко ко мне прижался, как бы хотел этим сказать, что теперь мы только двое.

    Вещи наши были уже на дворе у нашей одинокой квартиры, - началась вноска, и мы оба приняли в ней самое живое участие, - оба старались этой работою заглушить снедавшую нас тревожную тоску.

    Наконец все было кое-как установлено; люди отпущены, служанка нам поставила чай, и мы двое сели к столу.

    Это был уже совсем вечер, требовавший огневого освещения, которое и было устроено кое-как. Служанка зажгла наскоро в разных комнатах два свечные огарка в разнокалиберных подсвечниках да свою кухонную лампу с небольшим остатком керосина и пошла за своею кумою - звать ее, чтобы она пришла помочь нам завтра убраться. Пошла на минуту, но, как водится, застряла: мы отпили чай, а ее не было, а между тем лампа наша вдруг стала гаснуть. Я встал из-за стола, чтобы взять из другой комнаты свечу, но, к удивлению моему и неудовольствию, увидел, что обе свечи, освещавшие комнаты, еще ранее догорели и погасли.

    Были ли у нас в запасе другие свечи и где их искать - я решительно не знал. А на дворе было очень темно: ночь хоть была и лунная, но небо было заволочено облаками и едва серело.

    Сын мой дремал. Я хотел его тихо перенести на руках в кресла на приготовленную для него постель, но он проснулся, удивился, что мы в темноте, и пошел за мною за руку.

    Мальчик шел за мною тихо и молча - как бы во сне или дремоте, но вдруг, только что мы прошли ощупью среднюю комнату, заваленную разными вещами нашего багажа, и вступили в спальню, как вдруг в угле на полу что-то сверкнуло, раздался слабый треск, и комната на минуту осветилась слабым голубоватым блеском, который направился на нас как бы рефлексом и сейчас же погас".

    Здесь, на середине оборотной стороны 15-го листа, рукопись остановилась, оставив шесть с половиной больших пронумерованных страниц чистыми.

    Необходимы хотя бы небольшие пояснения к приведенному творчески свободному описанию и освещению некоторых частностей.

    "Егорушка" - это так или иначе я, одиннадцатилетний Дрон. В рассказе я наделяюсь: очаровательными ресницами, которых у меня, кажется, не было; то мудрыми, то несколько странными и труднодопустимыми с моей стороны поступками; непостижимо твердым покровительствованием неожиданно слабому отцу.

    Ответственность за гибель семьи определяется здесь, конечно, односторонне. Объективность явно принесена в жертву личному. Чья мера вины и причинности оказалась бы большей на весах нелицеприятного суда - останется, как в подавляющем большинстве супружеских счетов, навсегда неразрешенным.

    Молчаливое в апогее драмы появление Егорушки "с черного двора" - под сильным впечатлением, вынесенным от "непонятного видения", - прямая предпосылка к долженствовавшему последовать "явлению духа".

    Постепенно в собственной душе многое воскрешается, слагается в почти физически ощутимое представление, в яркие образы, картины. Мысленно воедино сопрягаются и недавнее летнее "видение" второго сына, и свершившаяся утрата так долго державшейся кое-как последней семьи, и давняя смерть на глухой кромской почтовой станций первого сына.

    Родится желание и мнится возможным дать рассказ только что пережитого с завершением его целительным

    явлением духа забытого, но не забывшего своего отца, ребенка.

    Повесть начата. Пока она рисует события, схожие с действительностью, развертывание ее идет незатруднительно. Но вот, с исчерпанием вещественного и обстановочного, на очереди дать сверхчувственное, "потустороннее", непостижимое и не бывшее. Овладевает раздумье, смущенье...

    Живущий в авторе натуралист и скептик строго предостерегает: оставь! "осветить предмет по тот бок сени смертной" - выше чьих-либо сил.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV