• Приглашаем посетить наш сайт
    Культурология (culture.niv.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 7. Глава 5.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 5

    "ЦАРСТВО МЫСЛИ"

    С большим, по сравнению со многими своими сверстниками, опозданием приобщившись литературе, Лесков с первых же лет своего писательства отдался "служению ей" со всей силой и страстностью своего неукротимого духа.

    Для него решительно ничто не могло иметь равного с литературою значения и цены. Все было ниже ее, "ибо в литературе есть "царство мысли".

    И он служил литературе всем сердцем.

    Правда, в особо горькие моменты он иногда сгоряча и клял свою беззаветную ей преданность, но минуту спустя вновь говорил о ней не иначе, как с любовным благоговением, и вновь как бы с еще большею силою отдавался дальнейшему самоотверженному служению ей.

    Вспышки этих разноречивых настроений так выразительны и ярки, что не дать их отражения в статьях, беседах и письмах Лескова представляется невозможным без ущерба освещению сокровенных его взглядов на самые дорогие его сердцу вопросы о задачах и приемах

    * Письмо от 3 января 1935 г. - Архив А. Н. Лескова.

    писательства. Буду держаться временной их последовательности.

    "В Европе уже были и есть и теперь народы, которые если и несут тяжелые епитимии за усилие губить свою литературу и класть в подножие то, что должно бы возносить во главу угла... Литературный мир точно так же не рыцарский орден, как и не Запорожская Сечь и не монастырь. Кто думает об этом иначе, тот ошибается. Давно сказано, что "литература есть записанная жизнь, и литератор есть в своем роде секретарь своего времени", он записчик, а не выдумщик, и где он перестает быть записчиком, а делается выдумщиком, там исчезает между ним и обществом всякая связь. Слово его теряет внушительность, мысль его не имеет опоры и не находит отклика, образы его становятся мертвы и не возбуждают сочувствия. Связь литератора с обществом такая органическая, что нарушение ее с одной стороны тотчас же разрушает ее и с другого конца; неверно понимающий и неправдиво воспроизводящий явления писатель покидается общественным вниманием одновременно с тем, как он покинул жизнь в своем воспроизведении" *.

    "О пиесе в Испании думают то же, что думает госпожа Жорж Занд о романе и что она так резонно выразила по поводу нового произведения г. Флобера, то есть что сочинение должно вести к чему-нибудь, а не тешить для того, чтобы только тешить..." **

    "Честные труженики русской литературы, доля которых всегда была тяжка и сурова, конечно, увидят в задушевных воздыханиях Журавского много каждому из них знакомых скорбей и, может быть, в сем образе страдания черпнут живой струи, властной хотя на несколько часов облегчить болезни унижения и беспомощности, составлявшие доселе удел русского писателя, работающего на пользу родины по велению своего разума, совести и чести..." ***

    * "Русские общественные заметки". - "Биржевые ведомости", 1869, N 242, 10 сентября, без подписи; "Русские писатели о литературе", Л., 1939, с. 291.

    ** "Испания и испанцы". - "Биржевые ведомости", 1869, N 353, 29 декабря, без подписи: "Русские писатели о литературе", с. 292.

    *** Из неизданной работы Лескова по переписке Д. П. Журавского с Н. В. Веригиным под заглавием "Из глухой поры", 1870, ЦГЛА, "Русские писатели о литературе", с.292.

    "У литературы есть своя "священная мерзость", которою мы весьма походим на жриц публичного разврата <...> Нет-с; этот "разврат", которому мы поработали в поте лица и в нытье мозга костей своих, не даст нам силы обречь себя на целомудренное молчание <...> Писемский вчера прислал мне большое и задушевнейшее письмо, в котором сетует за меня, что "нет руководящей критики", и потом говорит, что "путь наш тернист". Да; противный, гадкий, колкий и голодный путь:

    Жизнь без надежд -

    Тропа без цели,

    а все-таки мы с него не должны сворачивать, ибо куда ни повернем, везде скиксуем и потянемся опять пошляться по своей поганой литературной улице, - и это наше благо <...> Второй пример есть Нестор Васильевич Кукольник; потом Степан Степанович Громека, которого вот, как видите, литературный разврат выводит из стен его губернаторского кабинета, где его никто не смеет обругать и облаять <...> Ходит в народе глупая сказка, что будто бы три лекаря поспорили, что один глаза у себя вынет и потом вставит, другой еще что-то (не помню), а третий "утробу" вынет и себе назад вложит. Так и сделали и отдали вырезанное спрятать кухарке, а у той ночью крысы "утробу лекаря и съели". Баба в перепуге заменила эту утробу свиною, а лекарь ее себе вставил и начал жить, но только всю жизнь потом удивлялся, что "что, говорит, я ни ем: всякие шоколады и фруктери, а все после г...ца хочется". Вот вам подобие силы литературной жизни, к которой тянет и из губернаторских кабинетов, и потянет и из виноградника, и это еще благо, что "г...ца хочется", а то застой, коснение, измельчание" *.

    "В виду нарастающих годов и естественно приближающейся смерти, порадуемся хотя тому, что мы еще умели всю жизнь оставаться литераторами и, питаясь тощими литературными опресноками, не продавали себя ни за большие деньги, ни за малые, как это начинается у других, похваляющихся своею бесстрастностью... Кто из нас в чем был правее другого, то решать не нам, а с нас, мне кажется, довольно того утешения, что мы любили и (надеюсь) любим свое дело горячо и служим ему по мере сил и умения искренно и не бесстрастно, не ожидая себе

    * Письмо к П. К. Щебальскому от 16 апреля 1871 г. - "Шестидесятые годы", с. 312-313.

    за свою деятельность ниоткуда никаких великих и богатых милостей <...> У нас есть обидчики, но истолкователей нет, а обидчикам, конечно, всегда будет более приятно заботиться о литературной вражде, чем о единодушии и мире" *.

    "В отечестве нашем в настоящее время параллельно идут два течения: одно не новое, но свежее силами, влечет людей к изучению родной литературы, в которой еще Уваров чувствовал "весь смысл жизни народа" 55, - другое же новое и даже, пожалуй, по нынешней поре модное - обдает вышеупомянутое внимание к литературе брезгливым презрением. Но на весах судьбы, очевидно, бесповоротно решено, что это презрение бессильно, ибо никакие памятники бюрократии не выражают так полно и живо минувшие исторические события, как произведения литературные. И вот почему, - не в силу моды, а в силу факта, - лучшие мыслители нашего времени - недавно умерший Карлейль и еще наслаждающийся всеми благами просвещенной жизни Тэн - отводят литературе и литераторам самое видное место среди деятелей известной эпохи. Литература - это как бы дыхание, носящееся поверх хаоса, который она отражает, но сама не пачкается в его тине. Эпохи, когда не было писателей, окутаны туманным баснословием и потому не представляют для трезвого и пытливого ума ни интереса, ни поучения; но чуть появляется писатель - дело сразу изменяется: время, отмеченное его деятельностью, уже может быть изучаемо, проверяемо, критикуемо, и - что всего важнее - оно само становится поучительным, ибо оно уже богато по крайней мере "ошибками отцов и поздним их умом".

    Такое первенствующей важности значение литературы признано первейшими авторитетами образованного мира, и брезгливое пренебрежение к этому направлению, проявляемое где-нибудь людьми, которые вотще "колотят себя сухими руками в сухие перси" **, представляет последние предсмертные корчи умирающей рутины. А потому

    * Письмо к А. С. Суворину от 7 марта 1873 г. - Пушкинский дом.

    ** Эти высказывания Н. С. Лескова повторяют горячие страницы M. E. Салтыкова-Щедрина, посвященные литературе (см.: "Круглый год"). Цитата взята из журнального текста последнего Фельетона "Круглый год". Щедрин относил эти слова к Достоевскому 56.

    всякая попытка облегчить изучение литературы достойна внимания и, по возможности, обстоятельной оценки..." *.

    "Дай бог, чтобы, перетрясая недалекую старину, мы положили свою лепту на то, чтобы сохранить и пронести до лучших времен добрые предания литературы, окончательно, кажется, позабывшей свое благородное призвание и обратившейся в прислужничество, за которое надо краснеть..." **

    "...Какие хамы у нас в дворянских собраниях и в думах: отчего ни Орел, ни Воронеж не имеют на стенах этих учреждений портретов своих даровитых уроженцев? В Орле даже шум подняли, когда кто-то один заговорил о портрете Тургенева, а недавно вслух читали статью "Новостей", где литературный хам "отделал Фета" 57. Сколько пренебрежения к даровитости, и это среди огромного безлюдья!.. И газеты не дорожат своими людьми. Неужели Гаршин не стоил траурной каемки вокруг его трагического некролога?.. Я, ложась спать, думал: "верно, А. С. <Суворин. - А. Л.> велит поставить крестик и каемочку". Утром вижу - нет! Почему, спрошу? Нам, литераторам, он ближе, чем Скобелев? Он несомненно "пробуждал мысли добрые". Зачем все эти известия о приезде "действительных статских советников" печатаются, а непристойным считается известить о приезде Чехова? Это уже ваше редакторское пренебрежение. Пусть бы люди знали, что литераторы достойны внимания не меньше столоначальников департамента. Прикажите быть к ним внимательнее, - это даст тон и другим, не умеющим ничего придумать. Вам это часто удавалось" ***.

    С негодованием наблюдая устремление в литературу людей, нимало ее не любящих и ищущих при ее посредстве лишь умножения жизненных выгод и успехов, он в том же году предостерегающе заключал одну свою статью:

    "Как средство к жизни литература далеко не из легких и не из выгоднейших, а напротив, это труд из самых тяжелых, и притом он много ответствен и совсем неблагодарен. В литературе известен такой случай: тайный со-

    * "Словарь писателей древнего периода литературы XV- XVIII вв.". Сост. А. В. Арсеньев. - "Исторический вестник", 1881, N 12, с. 846; "Русские писатели о литературе", с. 292-293.

    ** Письмо к С. Н. Шубинскому от 10 сентября 1885 г. - "Русские писатели о литературе", с. 293.

    *** Письмо к А. С. Суворину от 26 марта 1888 г. - "Русские писатели о литературе", с. 293-294.

    ветник Мережковский повез к Ф. М. Достоевскому сына своего, занимавшегося литературными опытами. Достоевский, прослушав упражнения молодого человека, сказал: "Вы пишете пустяки. Чтобы быть литератором, надо прежде страдать, быть готовым на страдания и уметь страдать". Тогда тайный советник ответил: "Если это так, то лучше не быть литератором и не страдать". Достоевский выгнал вон и отца и сына. Кто не хочет благородно страдать за убеждения, тот пострадает за недостаток их, я это страдание будет хуже, ибо оно не даст утешения в сознании исполненного долга <...> Теперь в литературной среде появляются молодые люди, не обнаруживающие ни огня, ни страстности к каким бы то ни было идеям, но они пишут гладко и покладливо в какую угодно сторону. Их, к сожалению, уже много и, может быть, скоро их будет еще больше <...> "Что их влечет и кто их гонит?" Через это они уповают сделаться более знаемыми и крепче припаять себя к литературе, но они ошибаются: расчет их не верен, и в приеме их есть нечто от них отталкивающее. Путь беспринципного записывания себя повсюду есть путь опасный, идучи по которому можно дойти и до "частных занятий" 58 Бурнашева <...> Кто не любит литературу до готовности принести ей в жертву свое благополучие - тот лучше сделает, если вовсе ее оставит, ибо "музы ревнивы..." *

    Наслушавшись как-то жалоб Лескова на трудность писательского заработка, легкий на посулы "всея Руссии пустобрех" 59, Сергей Атава взялся устроить ему какое-то живое коммерческое занятие на восемь тысяч рублей в год. Нимало не поверив благоприятелю, Лесков с шутливой веселостью пишет 28 ноября 1888 года Суворину, что при осуществлении атавинского пустословия был бы готов "бросить об пол черо и пернильницу" **.

    Бросать их, само собой разумеется, не пришлось. Литературное горение не умалялось, а напротив - неудержимо росло.

    19 февраля следующего, 1889 года на какие-то утешения Репина 60 Лесков непримиримо отвечал: "От того, чем заняты умы в обществе, нельзя не страдать, но всего

    * "Первенец богемы в России". - "Исторический вестник", 1888, N 6, с. 563-564; "Русские писатели о литературе", с. 294-295.

    ** Пушкинский дом.

    хуже понижение идеалов в литературе <...> На что вы надеетесь, - я не понимаю. Конечно, идеи пропасть не могут, но "соль обуяла", и ее надо выкинуть вон. Литература у нас - есть "соль". Другого ничего нет, а она совсем рассолилася. Если есть уменье писать гладко - это еще ничего не стоит. Я жду чего-нибудь идейного только от Фофанова, который мне кажется органически честным, и хорошо чувствующим, и скромным" *.

    Волновали Лескова и стилистические промахи, обмолвки, языковое неряшество, зорко подмечавшиеся им в публикациях его литературных современников. Все они относились к недопустимому небрежению в священном служении высокому призванию. Оплошавших ждал непременный "напрягай", сообразный с тягостью содеянной вины.

    Этому было довольно примеров.

    "Фельетон о балах очень хорош, то есть любопытен, обстоятелен и толковито написан по обдуманному и ранее сочиненному в голове плану. В это ужаснейшее время разнузданного литературного neglige ** и это уже заставляет радоваться или по крайней мере не создает повода к мучению для литературного вкуса, и за это вам спасибо. А "дань своему веку" все-таки и вами воздана!.. Где это вы слыхали, что "рука" будто может "встряхивать болото"?.. Как может это переносить ваше ухо и как такая нелепица может согласоваться в умопредставлении образованного человека? Рука Петра могла расшевелить застоявшееся болото и разворошить его, или освежить или очистить, но... "встряхнуть болото". Вы только подумайте: как это так представить, что болото встряхивают!.. Как вам это не стыдно так писать!.. Была грязная улица, но проехал генерал Шб. и "встряхнул ее". Что за нелепость! Как это быть может?.. Вы не во всем "за обществом"-то поспевайте, а держитесь кое в чем и лучшего, чем то, что оно теперь одобряет и ободряет. А впрочем, как вам угодно" ***.

    "Рукописи вашей приготовил к печати 38 листов, - писал 27 августа 1888 года 61 Лесков не дюже грамотейному "справщику" пестро наборных петербургских и

    * Репинский архив.

    ** Небрежность (фр.).

    *** Письмо к С. Н. Шубинскому от 18 марта 1892 г. - "Русские писатели о литературе", с. 309.

    московских былей и анекдотов, лукаво-искательному М. И. Пыляеву. - До сих пор наделил XIV глав. Это немножко оживляет течение материи. Ошибки и поспешность изложения везде исправлял. Есть периоды с двумя деепричастиями и причастием прошедшим, это оставить невозможно. Есть такое: "Идя к нему, проходя через двор, надо было идти". В рассказе о Корейше есть масса повторений и возвращений на тожде. Этого я уже не стал трогать, но это необходимо исправить, ибо это утомительно и неприятно действует. Есть места по недосмотру совсем непонятные: является сказуемое, а подлежащее, вероятно, только подумано, а не написано..." *

    Имеется переданная как-то мне Фаресовым запись о том, что в зиму 1890-1891 годов, в беседе в своем редакционном кабинете с ближайшими сотрудниками "Исторического вестника", Шубинский высказал раз такое элегическое сетование: "Пошел бы к Николаю Семеновичу... да ведь выругает, ни за что выругает. А вот как ни за что: в "Историческом вестнике" был помещен рассказ о героизме русского офицера. А Лесков говорит - выдрать бы этого героя и автора рассказа. Почему? Существует же государство? Надо же развивать патриотизм? - А мне, говорит, не надо ни вашего романовского государства, ни патриотизма!"

    Иначе писалось людям, литературе не причтенным.

    В 1884 году Лесков приводит в пример народному поэту А. Е. Разоренову, как работал над отделкой своих произведений Карамзин: "Только вчера, друг мой Алексей Ермилович, посвятил вечерок пересмотру ваших стихов. Есть среди них вещи очень и очень недурные, но отделывать их вы или не умеете, или же совсем не хотите. Так писать нельзя. Помните, что основное правило всякого писателя - переделывать, перечеркивать, перемарывать, вставлять, сглаживать и снова переделывать. Иначе ничего не выйдет. Стихи, так же как и всякое беллетристическое произведение, - не газетная статья, которую можно набирать с карандашной заметки. Не знаю, знаком ли вам следующий случай из жизни нашего историка Карамзина. Когда появились его повести, один из тогдашних поэтов, Глинка, спросил автора: "Откуда у вас такой дивный слог?" - "Все из камина, батюшка!" - отвечал Карамзин. Тот в недоумении. "Не смеется ли?" - думает.

    * Щукинский сборник", вып. VIII. М., 1909, с. 195-196.

    "А я, видите ли, отвечает, напишу, переправлю, перепишу, а старое - в камин. Потом подожду денька три, опять за переделки принимаюсь, снова перепишу, а старое - в камин! Наконец уж и переделывать нечего: все превосходно. Тогда - в набор". Советую и вам поступать так же с вашими стихами. Мысли в них попадаются хорошие, да форма далеко не всегда литературная. Нынче к стихам строго относятся. Уж больно приелись все эти фигляры, которые пред публикой наизнанку вывертываются за гривенники и двугривенные. Надо иметь особенно сильное дарование, чтобы стать впереди других, заставить о себе говорить. Такие даровитые люди, как известно, не плодятся, как летние грибы, а появляются веками <...> Работайте по-прежнему, не обращая ни на кого внимания..." *

    Не менее терпеливо и охотно писал он 28 декабря того же 1884 года и ревностному собирателю альбомов и автографов, ветеринарному врачу Г. Л. Кравцову: 62

    "Стараюсь изгладить у вас и тень неудовольствия и посылаю вам такую вещь, которая признается за наилучшую у любителей авторских автографов: посылаю вам черновую рукопись маленького рассказа **, - который должен появиться в 1-й генварской книжке журнала "Новь". Тут вы имеете не только мой автограф, но и образец целого процесса - как тяжело вырабатывается та "простота", которая нравится вам и некоторым другим литературным друзьям моим. Все это плод труда очень большого. Иначе мне ничто не удавалось. <...> Духовная связь, образующаяся между читателем и писателем, мне понятна, и я думаю, что она для всякого искреннего писателя дорога. Я благодарю вас за ваши теплые строки. Если захотите быть мне полезным, не забудьте, что всякая умно наблюденная житейская история есть хороший материал для писателя. Сообщите мне при случае что-нибудь такое, что может быть предметом повести или рассказа. Я всегда люблю основывать дело на живом событии, а не на вымысле. Имена мне, разумеется, не нужны. Всякий оригинальный анекдот, всякий непосредственный характер очень дороги писателю, стремящемуся воспроизводить жизнь в верных действительности чертах. А потому при случае вспоминайте о писателе, которому вы

    * "Русские писатели о литературе", с. 291-300.

    ** "Жемчужное ожерелье". - "Новь", 1885, N 5.

    захотели выразить свое сочувствие, и это будет мне помощию и знаком действительности вашей ко мне приязни" *.

    О том, как трудно дается простота, он не менее горячо высказался также и в письме к товарищу-профессионалу, В. А. Гольцеву, в письме от 16 ноября 1894 года: 63

    "Рукопись "Фефел" сегодня вам возвращаю. Она опять сильно исправлена, но все-таки находится в таком удовлетворительном состоянии, что набирать с нее вполне удобно. Я очень рад, что она у меня побывала и я мог ее свободно переделывать. Это очень важно, когда автор отходит от сделанной работы и потом читает ее уже как читатель... Тогда только видишь многое, чего никак не замечаешь, пока пишешь. Главное - вытравить длинноты и манерность и добиться трудно дающейся простоты. Теперь я удовлетворен и покоен" **.

    "Слышал ли ты или нет, - спрашивал Лесков брата своего Алексея Семеновича в письме от 12 декабря 1890 года, - что немцы, у которых мы до сих пор щенились рождественскою литературою, - понуждались в нас. Знаменитое берлинское "Echo" вышло рождественским N с моим рождественским рассказом "Wunderrubel <"Неразменный рубль">. Так не тайные советники и "нарезыватели дичи" ***, а мы, "явные нищие", заставляем помаленьку Европу узнавать умственную Россию и считаться с ее творческими силами. Не все нам читать под детскими елками их Гаклендера, - пусть они наших послушают <...> Сколько это надо было уступки со стороны немца, чтобы при их отношении к рождественскому N издания, - вместо своего Гаклендера, или Линдау, или Шпильгагена, - дать иностранца, да еще русского!.. Право, это даже торжество нации! И это "мирное завоевание" в образованной среде дали России не Скобелев с его жестокостями и не Драгомиров с его полупохабствами, а мягкосердечный Тургенев и Лев Толстой в его полушубке!.. И что им за это дома? - Шиш и презрение глупцов, презрения достойных. А вот это-то одно завоевание и делает нас известными со стороны, достойной почтения людей, знающих, что стоит почтения" ****.

    Много мыслей на те же темы высказывалось Леско-

    * "Русские писатели о литературе", с. 301.

    ** Там же, с. 304.

    *** Форшнейдер - нарезыватель дичи - одно из придворных званий (нем.).

    **** "Русские писатели о литературе", с. 295.

    вым, конечно, и в беседах, ведшихся у себя в кабинете особенно в последние пять лет его жизни.

    "Чтобы мыслить "образно" и писать так, надо, чтобы герои писателя говорили каждый своим языком, свойственным их положению. Если же эти, герои говорят не свойственным их положению языком, то черт их знает - кто они сами и какое их социальное положение... Мои священники говорят по-духовному, нигилисты - по-нигилистически, мужики - по-мужицки, выскочки из них и скоморохи - с выкрутасами и т. д... Когда я пишу, я боюсь сбиться: поэтому мои мещане говорят по-мещански, а шепеляво-картавые аристократы - по-своему... Человек живет словами, и надо знать, в какие моменты психологической жизни у кого из нас какие найдутся слова. Изучить речи каждого представителя многочисленных социальных и личных положений - довольно трудно. Вот этот народный, вульгарный и вычурный язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинен не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош. Меня упрекают за этот "манерный" язык, особенно в "Полунощниках". Да разве у нас мало манерных людей? Вся quasi-ученая * литература пишет свои ученые статьи этим варварским языком. Почитайте-ка философские статьи наших публицистов и ученых. Что же удивительного, что на нем разговаривает у меня какая-то мещанка в "Полунощниках"? У нее по крайней мере язык веселей, смешней... Вот и ругают меня за него, потому что сами не умеют так писать. Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету, в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и в монастырях. Поработайте-ка над этим языком столько лет, как я... Я внимательно и много лет прислушивался к выговору и произношению русских людей на разных ступенях их социального положения. Они все говорят у меня по-своему, а не по-литературному. Усвоить литератору обывательский язык и его живую речь труднее, чем книжный. Вот почему у нас мало художников слога, то есть владеющих живою, а не литературной речью" **.

    "В писателе чрезвычайно ценен его собственный голос, которым он говорит в своих произведениях от себя.

    * Псевдоученая, будто бы ученая.

    ** Запись. - "Русские писатели о литературе", с. 309-310.

    Если его нет, то и разрабатывать, значит, нечего. Но если этот свой голос есть и поставлен он правильно, то, как бы ни были скромны его качества, возможна работа над ним и повышение, улучшение его тона. Но если человек поет не своим голосом, а тянет петухом, фальцетом, собственный же голос у него куда-то запрятан, подменен чужим, - дело безнадежно. Я знаю, например, каким голосом говорят Альбов, Гаршин, Достоевский или Тургенев. Я живо представляю себе, как говорит у них каждый их герой. Это верный признак талантливости писателя. Но этот-то, собственный, голос вы найдете далеко не у всякого писателя. Я вот не знаю, какой голос у Ясинского, хотя, читая его произведения, я стараюсь прислушаться к языку действующих в них лиц. Все у него говорят одним голосом, одним языком. Все это один и тот же человек, подающий одним и тем же языком различные реплики, переодевающийся в разные костюмы и не похожий, в конце концов, ни на себя, ни на других. Многочисленные его герои расставляются им на ровной плоскости, вроде оловянных солдатиков, которых дети расставили друг против друга для сражения. А сражения-то и нет! Стоят себе они оловянными, мертвыми, безголосыми... Это показатель отсутствия беллетристического мастерства, дарования. Вот почему я не могу припомнить у него ни одной характерной сцены, ни одного характерного типа.

    Тот же недостаток и у Шеллера, но у него он искупается умом и содержательностью сюжета. Типов у него в сущности тоже нет. Нельзя припомнить отдельной, ярко очерченной сцены, людей с самостоятельными голосами. Все затушевано однообразием и однотонностью языка всех действующих лиц, ровностью их расстановки. Но если герои Шеллера и не художественны, то зато они у него бесспорно полезны по своему духовному облику, по направлению. Недостаток художественности восполняется и искупается благородством направления.

    Разумеется, гармонически-целостное сочетание и той и другого - это высшая ступень творчества, но достижение ее выпадает на долю только настоящих мастеров, взысканных большими дарованиями" *.

    "Я даже представить себе не могу, как не могу представить себя человеком высокого роста, - чтобы сесть

    * Запись беседных высказываний. - "Русские писатели о литературе", 310.

    писать роман или повесть, и не знать, что из этого выйдет и для чего я их пишу. Я, конечно, не знаю еще, удадутся ли они мне, но я знаю, для чего эта повесть, или роман, нужна и что я хочу ею сказать" *.

    "Чем талантливее писатель, тем хуже, если в нем нет общественных чувств и сознания того, во имя чего он работает и с кем работает..." **

    "Тем-то и дорога нам литература, что она живет идеями... Такая она или сякая, но живет она все-таки ежедневно запросами о материях важных и не вознаграждает себя за эту службу ни пенсиями, ни чинами, ни арендами. Бескорыстное это служение истине! Это и отличает писателя от всех прочих профессионалов. Самый последний из них всегда вправе сказать представителям общества: тебе не нравятся газеты, ты не читаешь журналов, а пробовал ли ты сам ежедневно размышлять и писать о Бисмарке, о Гладстоне, о франко-русском союзе, о таможенной войне и так далее? Имеешь ли ты собственное мнение по общественным вопросам такое, что его можно было бы напечатать в столь ненавистной тебе прессе? Почему ты сам не оживишь эту прессу своим талантом, не окажешь ей покровительства и помощи при твоих связях? Почему ты годен только на хулу и гонение печатного слова и предпочитаешь устраивать свои собственные делишки, на которых уже нажил два-три имения? Как ни плох самый последний писатель, но он всю свою жизнь пишет о нравственности, а не деньги делает. А талантливый исправляет людей убеждением, чем он и дорог каждому мыслящему человеку. Грунт всякому порядку - это мысли о нем. А литература занята только мыслями... А что ты можешь сказать о жизни литераторов, имена которых поносишь? Какие их пороки? Они живут авансами. Но кто же другой живет аккуратно, и можно ли этим корить литераторов, раз их гонорар так ничтожен? Они между собою всегда ссорятся. Но ведь их ссоры и споры всегда принципиального характера! Они самолюбивы и страдают самомнением. Но это единственное, что дает им силы переносить их тяжелую жизнь! Они развратны. Но чем же они безнравственнее всего остального общества, не знающего и сотой доли их невзгод и терзаний" ***.

    * Запись беседных высказываний. - "Русские писатели о литературе", с. 303-304.

    ** Там же, с. 295.

    *** Запись. - Архив А. Н. Лескова.

    "...Не менее губит писателя и страсть к популярности, то есть ненасытное желание удивлять собою читателей и видеть их поклонение. Опасно выставлять постоянно напоказ самого себя, свои настроения и чувства, как лучшие чувства. Это ведет к тому, что писатель сам начинает верить в то, что он является действительно носителем этих лучших чувств и в силу этого имеет все права на поклонение широких кругов и масс" *.

    "Жажда популярности ведет писателя к самоослеплению. Лев Толстой объясняет это тем, что творческая сила сама поднимает человека так высоко, что у него на такой высоте невольно начинает кружиться голова, и он, очень часто, падает..." **

    "Компромисс я признаю в каком случае: если мне скажут попросить за кого-нибудь и тот, у кого я буду просить, глупый человек, то я ему напишу - ваше превосходительство. Но в области мысли - нет и не может быть компромиссов!" ***

    "...Похвалить же из "вежливости" в литературе нельзя: хвалы достойно только то, что ведет к лучшему, способствуя очищению совести и уяснению понятий, способствующих освобождению общества от привычек, созданных невежеством и самолюбием" ****.

    Посетившим Лескова в конце ноября 1894 года В. В. Протопоповым записано за ним:

    "Я люблю литературу как средство, которое дает мне возможность высказывать все то, что я считаю за истину и за благо; если я не могу этого сделать, я литературы уже не ценю: смотреть на нее как на искусство не моя точка зрения... Я совершенно не понимаю принципа "искусство для искусства": нет, искусство должно приносить пользу, - только тогда оно и имеет определенный смысл. Искусства рисовать обнаженных женщин я не признаю <...> Точно так же и в литературе: раз при помощи ее нельзя служить истине и добру - нечего и писать, надо бросить это занятие" *****.

    * Запись. - "Русские писатели о литературе", с. 296.

    ** То же. - Архив А. Н. Лескова.

    *** То же. - "Русские писатели о литературе", с. 296.

    **** Письмо к С. Н. Шубинскому от 17 декабря 1894 г. - Там же, с. 298-299.

    ***** В. В. Протопопов. У Н. С. Лескова. - "Русские писали о литературе", с. 298.

    В 1892 году приходилось слышать взволнованные заключения его: "Ну и времечко настало для литературы... пять-шесть калек, и вся она тут... В публицистике - Владимир Соловьев, Пыпин, Спасович и опять стоп... Правильнее сказать, Лев Толстой да Владимир Соловьев и могут еще "делать литературу" и привлекать внимание общества, воспитывать вкусы этого общества, вести его за собою. Прочие ничего не говорят ни нового, ни замечательного. Творчества вовсе не стало в русской литературе, за исключением опять-таки Толстого и Соловьева. А новые писатели... Альбов, Короленко, Чехов, Гаршин, Потапенко, Величко? Дарование у них есть, но оно ничему не служит им... 64 Лучшие из них те, которые еще равнодушны к идеалам, а другие и пошлость пишут пушкинским стихом. Эти хуже... Они овладели формой, почти языком Пушкина, а служат или пошлости, или безыдейности... Да, вспомнишь Жемчужникова:

    "Но наш читатель добр; он уж давно привык,

    Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык

    Звучал так подло и так пошло" *.

    Таков был Лесков в статьях, переписке и беседах с людьми литературного помазания. Но и совершенно чуждым последнему он не уставал внушать к литературе любовь и разумение просветляющего и развивающего ее действия.

    Прекрасным образцом тому может служить приводимое ниже письмо его от 17 февраля 1891 года к скончавшейся в 1933 году в Ленинграде З. П. Ахочинской, в то время тридцатилетней художнице, года за четыре перед тем приехавшей из Парижа, где она занималась у знаменитого А. П. Боголюбова:

    "Вчера я послал вам старого хересу, какой мог найти. Во всяком разе ему более 35-ти лет. Он лучше и полезнее той мадеры, которая вам неприятна.

    Посылаю рябчика и "Сочинения Пушкина" все в одном томе. Рябчика кушайте, а книгу положите себе прочесть от доски до доски. Это и приятно, и полезно, и необходимо, так как женщине, желающей занять художественное амплуа, нельзя щеголять всестороннею беспечностью насчет литературы - особенно родной, и в

    * Запись. - "Русские писатели о литературе", с. 295-296. "Стихотворения А. М. Жемчужникова", СПб., 1892, т. I, с. 126, "Памятник Пушкину".

    лице ее самого главного и действительно великого представителя и поэта с мировою известностию. Вам нечего читать в журналах, где бездна чепухи и дребедени, а вам надо давно познакомиться хоть с тем, что есть крупного; а у вас, к величайшему стыду и горю вашему, - нет даже этой начитанности, и через это ваши художественные способности не имеют крыл, - в них нет полета, нет фантазии, а только леностное поползновение, с которым никогда и ничего нельзя достигнуть и даже в общественном обиходе всегда предстоит неизбежная ретирада перед всякой более любознательной девушкой, уделявшей свое внимание литературе, - ибо в литературе есть царство мысли. Не отставайте ото всех, так как вы и без того уже так довольно отстали от многих, что уже и не замечаете своего умственного вращения вне курса... Подумайте о себе: выздоровление есть великая пора для душевных переломов. Человек в эти минуты способен зорко видеть себя и может давать настроение в своем духе и целях. Для многих это было спасительно. Габриель Макс (Мах) уловил это в своей "Reconvalescentine" ("Выздоравливающая"). Вы, выздоравливая, о первом спросили - о корсете... "Когда можно надеть корсет?.." Это ужасно; этого нельзя забыть, и в этом выразилась, как в фокусе, вся ваша натура... Какой ужас!.. И возле вас нет никого, кто бы мог вам это указать и поворотить взгляд ваш в себя в саму!.. Что такое художница без образованного ума, без облагороженного идеала, без ясной фантазии и без вкуса, развитого чтением истинно художественных произведений?.. Это не художница, а "мастеричка". С этим не стоит и возиться, и в ваших руках все это теперь продумать наедине сама с собою и сделать в себе перелом, а дело друзей вам на это указать и вам напомнить о днях, которые вы губили и губите в среде ничтожной и для образования художницы бесполезной и вредной... "Полюби тишину - слух душевный вперяя в высокие думы..." "Будь глух ко всему, что ничтожно..." Вспомните Моцарта, Бетховена, Мицкевича и Лебрень или Макса и... прокатитесь к Норденштрему, Ласточкину и Касаткину и к tutti frutti... Как тут уберечь в душе "огонь творения"; а что в искусстве можно без него сделать?! Допросите себя: с кем вы и где вы и куда по этой покатости катит вас ваше безволье? - Сделайте же над собой первую победу: прочтите всего Пушкина, потом Шекспира, а потом Виктора Гюго. Это вам необходимо даже для

    вашего престижа при людях, имеющих образование <...>. Опять, - 4-ю работу со мною я должен был уступить не вам, а другой художнице... Ну не досада ли видеть - как вы "подвизаетесь"!..

    На меня можете сердиться сколько хотите, - я желаю вам добра" *.

    И именно так: всегда и всех, успешно или тщетно, Лесков стремился "поворотить" к выше всего любезной его сердцу литературе, "к солнцу", "к царству мысли"!

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV