• Приглашаем посетить наш сайт
    Гумилев (gumilev.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 6. Глава 10.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 10

    ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОПОВЕДЬ

    Близко знавший Лескова последние пятнадцать лет его жизни В. Л. Величко утверждал: "У человека, ставшего писателем, появляется как бы вторая духовная при-

    * Архив Черткова, Москва.

    ** Архив А. Н. Лескова (фонд Н. С. Лескова).

    *** Там же.

    рода, управляемая собственными законами и большею частью стоящая выше личной натуры того же человека, с которою он ведет ожесточенную борьбу. Например, Лесков был очень физический человек, с кипучими страстями и нравственным обликом материалиста, а в литературе он являлся одним из крупнейших представителей идеализма" *.

    Сам Лесков ценил в писателе искренность литературной и идеологической направленности, не считаясь с другими его свойствами. Прочитав в октябрьской книжке "Северного вестника" 1893 года новый шеллеровский рассказ "Конец Бирюковой дачи", он взволнованно пишет Фаресову: "Каковы бы ни были свойства его личного характера, это - его дело, а для прояснения общественного сознания он служит превосходно, обнаруживая здравые понятия и любовь к тому, что оскорблено и унижено. Нехорошо играть на понижение репутации человека, который с таким мастерством ведет полезную работу в нынешнее преглупое и преподлое время. Всех, которые занимаются тем же делом, как и он, я с радостью отдал бы за него одного. А подумаем лучше вот о чем: отчего это мы все ведь знали то же самое, что и ему известно, а вот мы начнем говорить и затянем "антимонию" черт знает про какие ненасущные явления, а он что ни долбанет, то прямо в жилу, и сейчас оттуда руда мечется наружу, и хочется плакать, и хочется помогать, и становится стыдно и гадко о себе думать? Это и есть несомненный признак присутствия ума, чувства и таланта, и притом в превосходном их, гармоническом, сочетании. И если кто этого в нем не видит и не чувствует, то я буду думать, что я Шеллера знаю более, чем другой его знает, хотя лично я с Шеллером и мало знаком, и мне это не нужно: я знаю "лучшую его часть" **.

    Так говорил он о "лучшей части" своего давнего литературного собрата умудренный жизнью, на седьмом десятке лет. Несомненно однако, что дар находить "лучшую часть" в каждом человеке, имеющем какое-нибудь духовное содержание, и от всего сердца любоваться ею жил в нем с отроческих лет.

    * См.: "Исторический вестник", 1904, N 2, с. 676-677.

    ** А. И. Фарeсов. Алексей Константинович Шеллер (А. Михайлов). Биография и мои о нем воспоминания. СПб., 1901, с. 13. Дата письма не указана. Автограф неизвестен.

    "У нас на орловской Монастырской слободке жил один мой гимназический товарищ, сын этапного офицера, семья которого мне в детстве представлялась семьею тех трех праведников, ради которых господь терпел на земле орловские "проломленные головы" *, - писал Лесков в 1878 году.

    К концу 1879 года, в предпосылке к рассказу "Однодум", повествовалось о трагикомическом, сорок восьмом умирании А. Ф. Писемского, а затем возвещалось: "...и пошел я искать праведных <...> но куда я ни обращался, кого ни спрашивал - все отвечали мне в том роде, что праведных людей не видывали, потому что все люди грешные, а так, кое-каких хороших людей и тот и другой знавали. Я и стал это записывать" **.

    Так как бы оформлялось открытие галереи лесковских "праведников". Однако, как видим из сказанного выше, в действительности наблюдение, запоминание и собирание их началось с детских, орловских лет писателя. "Однодум" шел первым уже под иконописным титлом, сравнительно поздно придуманным, но многие просто "хорошие люди", совершавшие раньше или позже кое-какие незаметные подвиги, то попадали в эти святцы, то оставались без канонизации.

    В произведениях Лескова все они, в порядке появления в печати, располагаются примерно так: правдолюбивый Овцебык; непримиримо революционные Райнер, Лиза Бахарева и Помада; младопитательный и всеприимный Пизонский (Котин Доилец) и всепрощающая Платонида; нигилисты чистой расы - Бертольди, майор Форов и Ванскок; полный патриотизма землепроходец Иван Флягин; беззавистный и безгневный Памва и чудный отрок Левонтий; несокрушимый в своей первобытности благородный дикарь зырянин и не понуждающий никого к крещению Кириак; сострадательный Пигмей; бескорыстный эконом Бобров и ревностный лекарь Зеленский; мужественный Голован; уповательные обнищеванцы; кроткий штопальщик; трогательный в дружбе со зверем Храпошка; пленительный мельник дедушка Илья и непреклонного духа Селиван, безгранично добрый

    * "Мелочи архиерейской жизни". - Собр. соч. т. XXXV, 1902-1903, с. 72.

    ** Там же, т. III, с. 75.

    Карнович; прекраснодушный художный муж Никита Рачейсков; самоотверженный рядовой Постников; великодушный Вигура; прачка, сердобольно растящая на трудовые свои гроши чью-то сироту, как бы прототип Фефелы, и т. д. 143

    Во сколько тяблов (ярусов) потребовался бы иконостас для размещения всех помянутых или позабытых здесь неколебимых служителей тому, во что они верили и в исполнении чего видели долг жизни своей?

    Горький, не всегда безоговорочно принимая все в рисунке лесковских праведников, удовлетворенно отмечал неизменную устремленность всех их к добру, человеколюбие и безграничную, до самозабвения, любовь к родине.

    "Я видел в жизни десятки ярких, богато одаренных, отлично талантливых людей, а в литературе - "зеркале жизни" - они не отражались или отражались настолько тускло, что я не замечал их. Но у Лескова, неутомимого охотника за своеобразным, оригинальным человеком, такие люди были, хотя они и не так одеты, как - на мой взгляд - следовало бы одеть их" *.

    В другой раз выполнение писателем взятой на себя задачи находит широкое признание исследователя:

    "Его огромные люди. Их основная черта - самопожертвование, но жертвуют они собой ради какой-либо правды или дела не из соображений идейных, а бессознательно, потому что их тянет к правде, к жертве. Лесков изображает своих героев праведниками, людьми крепкими, ищущими упрямо некоей всесветной правды, но он относится к ним не с истерическими слезами Достоевского, а с иронией добродушного и вдумчивого человека" **.

    Один из лесковских праведников, может быть, признан Горьким уже и "одетым" вернее других:

    "Вертер" - интересно. Новалис написал очень хороший роман, но согласитесь, что "Записки из подполья" или "Очарованный странник" показывают нам людей более значительных вовсе не потому только, что они - наши русские, а потому, что они больше люди" ***.

    * М. Горький. О литературе. Статьи и речи. 1928-1936. Изд. 3-е. М., 1937, с. 274.

    ** М. Горький. История русской литературы. М., 1939, с. 275.

    *** К. Федин. Горький среди нас. М., 1944, с. 149-150.

    Особенно Горький ценил в Лескове - что это был писатель, "все силы, всю жизнь потративший на то, чтобы создать положительный тип русского человека" *.

    Заключения шли одно другого шире, глубже, величавее:

    "Он любил Русь, всю какова она есть, со всеми нелепостями ее древнего быта, любил затрепанный чиновниками полуголодный, полупьяный народ и вполне искренно считал его "способным ко всем добродетелям", но он любил все это не закрывая глаз. В душе этого человека странно соединялись уверенность и сомнение, идеализм и скептицизм" **.

    "Он писал не о мужике, не о нигилисте, не о помещике, а всегда о русском человеке, о человеке данной страны.

    Каждый его герой - звено в цепи людей, в цепи поколений, и в каждом рассказе Лескова вы чувствуете, что его основная дума - дума не о судьбе лица, а о судьбе России" ***.

    Так судил великий литературолюб о второй, "большей и лучшей части деятельности Лескова" ****.

    Характерно, что шедшие с перелома восьмидесятых годов, как писал Лесков, "Пустынные картины (древнее христианство в Сирии и Египте" *****), то есть повести на сюжеты, черпавшиеся из "Пролога", не вызвали отклика Горького. В некоторых из них было много красоты, картинности, изящества в рисунке, обогащенности темы. Многие из них требовали изучения исторических и этнографических данных. Но ни одна из этих цветистых новелл не трогала и не волновала так, как сравнительно простосюжетные, "из самой жизни вывороченные", отражавшие подлинную русскую жизнь, бытовые повести Лескова.

    "Прологи", с их декоративностью, условностью фабул и наборной языковой узорчатостью, насквозь русской на-

    * См.: "О русском искусстве". - "Литературная газета", 1937, 26 марта.

    ** М. Горький. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 90.

    *** М. Горький. История русской литературы. М., 1939.

    **** Там же.

    ***** Письма Лескова от 16 и 17 мая 1888 г. - "Письма русских писателей к А. С. Суворину", с. 81 и сл.

    туре Лескова приелись, а легенды и совсем "опротивели".

    Почему-то, может быть и бесправно, вспоминаются более поздние, но не менее выразительные колебания в восхищенности изготовлявшимся уже к художественной проповеди Львом Львовичем Толстым. В недатированном письме к А. С. Суворину, видимо от 20 января 1893 года, не без теплой шутливости сообщалось:

    "Посетил недостоинство наше "младый Лев" (отцов любимец и любви достойник) <...> Что за юноша!.. Хочется плакать от радости!" *144.

    В этот же день он заинтересованно и устроительно писал и Л. И. Веселитской: "Вчера был у меня сын Льва Николаевича (Лев Львович, только что приехавший из Москвы) и рассказывал о том, как было принято мое извещение ** о встрече с вами. Льву Львовичу очень хочется с вами свидеться перед отъездом. Он придет ко мне проститься завтра, во 2-м часу дня. Я ему сказал, что извещу вас о его желании с вами встретиться, чтобы еще ближе познакомить с вами отца по собственным, личным впечатлениям. Думаю, что вы не найдете в этом ничего неудобного, чтобы познакомиться с сыном любимого и уважаемого вами великого человека и нашего общего друга" ***.

    Полгода спустя, 27 июня 1893 года, поговорив в письме к М. О. Меньшикову о Льве Николаевиче, Лесков делает уже некоторый поворот:

    "О молодом Льве согласен с вами, как и о старом. К молодому Льву надо бы применить советы Нила Сорского: "аще млад выспрь скачет", - "подерни его за ноги и поставь на землю". Я ему сказал, что он очень поддается теориям, которые не выдержат пробы. Может быть это ему неприятно" ****.

    Четырнадцать лет назад, ведя усердные вероисповедные "дискурсы" с великосветскими редстокистками, безнадежно пытавшимися приобщить его к своему "разноверию", Лесков писал наиболее молодой и убежденной из них:

    * Пушкинский дом.

    ** См. письмо Лескова к Л. Н. Толстому от 12 января 1893 г. - "Письма Толстого и к Толстому", с. 132.

    *** В. Микулич. Встречи с писателями. Л., 1929, с. 168-169.

    **** Пушкинский дом.

    "Исправляли меня и раскольники, и католики, и другие - их же имена сам господи веси, - включительно до лорда Редстока, и всякий из этих "справщиков" смело уверял и нагло доказывал, что истина во всей ее полноте ужилась только с ним и лежит в его жилетном кармане, а я этому не верил и не поверю, потому что имею большее почтение к истине" *.

    Под старость он не сомневается, что истина при нем.

    Умеряя чужую чрезмерную увлеченность чем-нибудь, Лесков иногда заключал свои советы ритмичным чтением поэтической восточной аллегории:

    Настрой же скорее гитару для танцев:

    Не строй ее низко, не строй высоко!

    Покидая не всегда выдержанных в таком правиле Памфалонов, Данил и Зенонов, Лесков переходил к созданию новых, современных героинь. Соблюдалось ли и тут указание о строе гитары?

    Л. Я. Гуревич в эти же годы записала неудержимо вырвавшуюся, почти мучительную исповедь Лескова:

    "Он <Л. Н. Толстой. - А. Л.> хочет, и сын его, и толстовцы, и другие, - говорил он <Лесков. - А. Л.> один раз, - он хочет того, что выше человеческой натуры, что невозможно, потому что таково естество наше... Я знаю сам... Всю жизнь свою я был ангелом. Я творил такое, что... никто не знает этого. И теперь - я старик, я больной, и все-таки - такое во мне кипит, что я и сам сказать не умею, как и что. Сны мне снятся - сны страшные, которых нельзя словами описать. И кто знает, что это? И зачем, почему и откуда? Назвать ли это чувственностью? Но ведь я сам не знаю, зачем она мне! Ничего мне не надо, ничего я разумом своим не хочу, - ищу покоя души своей, а что-то мутит и мучит меня..." И он замолк, прислушиваясь к нежно звенящему бою часов, на который другие часы откликнулись коротким музыкальным напевом. Это было месяца за три до его смерти" **.

    Лескова сильнее, чем прежде, влекло рисовать плотски неотразимо красивую, духовно познавшую самую не-

    * Письмо к А. И. Пейкер, "ночь на 21 декабря 1878 года". - ЦГЛА.

    ** Л. Г. Из дневника журналиста. - "Северный вестник", 1895, N 4, с. 68.

    опровержимую истину и свет, купеческую Клавдию или совсем обольстительную светски-интеллигентную Лидию, сложенную как Диана из Танагры, и с таким контральто, от которого, как он, бывало, говорил, "душа мрет" 145.

    Однако есть ли в них чарующая прелесть искренности, жизненной простоты гостомельской Насти, нигилистической Бертольди, Катерины Измайловой, Доры и Анны Михайловны, Мани Норк, Ванскок, киевлянки Хариты, Любови Анисимовны, Шибаенки 146 и многих иных из прежних лесковских героинь? Не манекены ли это, книжно и надуманно говорящие с напетых автором пластинок?

    Единственный раз Клавдия - в разговоре с нежно любящей ее и, надо верить, нежно любимою матерью - обмолвилась простым искренним словом: "Со мною, мама, жить очень трудно". Куда труднее!

    Второй раз превосходно заговорила Лидия: "Полноте, ma tante, что это еще за характеры! Характеры идут, характеры зреют, - они впереди, и мы им в подметки не годимся. И они придут, придут! "Придет весенний шум, веселый шум!" Здоровый ум придет, ma tante! Придет! Мы живы этою верой!"

    Само по себе пророчество великолепно, но опять это говорит не Лида, а сам Лесков. Говорит убежденно, полный несокрушимой веры в непременный приход настоящих характеров, в весенний веселый шум. Придет то, чем сам он жил с перехода из Савлов в Павлы. Это уже не проповедь, а исповедание духа, полное веры в ни с чем не сравнимую, воспитывающую и просвещающую силу неустанно любимой им литературы.

    Вере этой одновременно же оставлены и другие свидетельства.

    27 января 1893 года на несколько обиженное письмо редактора "Исторического вестника" С. Н. Шубинского Лесков отвечал: "Относительно "разномыслия" пора бы перестать разномыслить: вы смотрите на дело главным образом с коммерческой стороны, а есть полное основание смотреть на это иначе, - именно не считая коммерческой стороны главною. Что этого очевиднее и проще?" *

    Редактор при случае попробовал еще раз поразномыслить, а писатель накрепко подтвердил ему:

    * Гос. Публичная б-ка им. Салтыкова-Щедрина.

    "Я отдал литературе всю жизнь и передал ей все, что мог получить приятного в этой жизни, а потому я не в силах трактовать о ней с точки зрения поставщичьей. По мне пусть наши журналы хоть вовсе не выходят, но пусть не печатают того, что портит ясность понятий. Я не то что не понимаю современного положения печати, а я его знаю, понимаю, но не хочу им стеснять себя в том, что для меня всего дороже: я не должен "соблазнить" ни одного из меньших меня и должен не прятать под стол, а нести на виду до могилы тот светоч разумения, который дан мне тем, перед очами которого я себя чувствую и непреложно верю, что я от него пришел и к нему опять уйду. Не дивитесь тому, что я так говорю, и не смейтесь: я верую так, как говорю, и этой верою жив я и крепок во всех утеснениях. Из этого я не уступлю никому и ничего, - и лгать не стану и дурное назову дурным кому угодно. Некоторые лица все это приписывают во мне "непониманию". Они ошибаются: я все достаточно понимаю, а не хочу со всем мириться, и как я сторонюсь от дел с приказными и злодеями, то мне не надо ни изучать их ближайшие привычки, ни мириться с ними. Я уже старик, - мне жить остается немного, и я желаю дожить дни мои, делая, что могу, и не мирясь с "соблазнителями смысла". У меня есть свои святые люди, которые пробудили во мне сознание человеческого родства со всем миром. До чтения их я был "барчук", а потом "око мое просветлело", и я их считаю очень дорогими людями, и вот их-то именно теперь и принято похабить и предавать шельмованию рукою ничтожных лиц, ведомых всем по их злобе, лжи, клеветничеству и сплетничеству" *.

    Собеседникам он говорил: "Весь мой одиннадцатый том: Клавдия в "Полуношниках", квакерша-англичанка Гильдегарда и тетя Полли в "Юдоли", "Дурачок" и т. д. опять воспроизводят светлые явления русской жизни и снимают с меня упрек в том, что я проглядел устои русской жизни и благородные характеры. Я их видел, но я видел также и многое другое... Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки. "Загон", "Зимний день", "Дама и Фефела"... Эти вещи не нравятся публике за цинизм и простоту. Да я и не хочу нравиться публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает.

    * Фаресов, с. 410-411.

    Я знаю, чем понравиться ей, но я больше не хочу нравиться. Я хочу бичевать ее и мучить. Роман становится обвинительным актом над жизнью" *.

    "Зимний день" мне самому нравится, - говорил Лесков, горячась и увлекаясь. - Это просто дерзость - написать так его... "Содом" - говорят о нем. Правильно. Каково общество, таков и "Зимний день" **.

    Шла, пусть и художественная, но - проповедь.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV