• Приглашаем посетить наш сайт
    Соловьев (solovyev.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 1. Глава 2.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 2

    ОТЕЦ

    В "формулярном списке" Семена Дмитриевича, охватывающем весь служебный его путь от поступления, 2 июля 1811 года, "подканцеляристом" в Орловский уездный суд до "выбытия", то есть отставки, 24 января 1839 года, с должности "по выбору дворянства" "заседа-

    * Архив А. Н. Лескова.

    теля Орловской уголовной палаты", сказано, что ему при оставлении службы было сорок девять лет. Более точное определение возраста, путем указания хотя бы года рождения служащего, в те времена считалось лишним. Других документов, которые устанавливали бы вполне бесспорную дату, не сохранилось. Возможно, что они не были взяты им из семинарии при ее окончании. В семье считали, что родился он в 1789 году.

    Приехав по окончании Севской духовной семинарии, в 1808 или 1809 году, домой и в тот же день выгнанный из-под родного крова отцом за непреклонный отказ идти в попы по непреодолимому отвращению своему к рясе, Семен Дмитриевич уже никогда не ступает ногою в Лески. Приход пошел в приданое за Пелагеей Дмитриевной.

    Дед не забывается внуком. Помимо оговорки о несходстве некоторых черт Димитрия Семеновича Лескова и Савелия Туберозова, первый рисуется в "Автобиографической заметке" не мягкосерднее старогородского раскольника Семена Дмитриевича Деева *, почему-то наделяемого писателем подлинно трубчевски-лесковскими именами.

    О сколько-нибудь значительном витийстве или письменности деда свидетельств не сбереглось. Признавались - прямота, честность и, всего больше, крутость. Не более.

    Учительствуя в домах местной знати, юный Семен Дмитриевич постепенно приобретает на этом поприще своего рода известность. Его ищут, стараются перенять, из-за него даже ссорятся. Какой-то "благодетель", в целях снижения собственных расходов по оплате наставника своих отроков, обещает ему устроить его, так сказать "по совместительству", на "коронную службу".

    2 июля 1811 года он определяется "подканцеляристом" в Орловский уездный суд. Умный, способный, прошедший суровую семинарскую выучку, он прекрасно справляется с любой работой. Служит он последовательно в суде, дворянской опеке, провиантском комиссариате, по питейным сборам, причем в 1822 году состоит "помощником винного пристава санкт-петербургских главных

    * См. рассказы "Котин Доилец и Платонида", "Чающие движения воды", "Божедомы", "Старогородцы".

    магазейнов" *36. Для достижения вожделенного чина дававшего тогда права потомственного дворянства, испрашивает себе перевод (13 апреля 1825 года) "на окраину", - в сущности не далее, чем во вполне благополучный Ставрополь, - "в Кавказскую область по управлению питейных сборов с награждением чина коллежского асессора".

    Для неродовитого чиновника, без связей и "покровителей", это был большой шаг: так называвшееся уже штаб-офицерство, восьмой класс четырнадцатиклассной "Табели о рангах", потомственное дворянство себе и нисходящему роду своему. По тем временам мечта и цель стремлений очень многих.

    В 1827 году Семен Дмитриевич возвращается в Орел в невздорном чине и не без скромного достатка.

    За годы его странствий, в самом начале двадцатых годов, скончался в родном своем селе престарелый и хворый отец. Следом, в полной безвестности проведшая жизнь, там же умерла и мать. Не зажилась в родном гнезде и рано овдовевшая Пелагея Дмитриевна. "Лески" осиротели. На Колохве Лесковых не стало. Карачевское их житие отошло.

    В апреле 1830 года, на Красную горку, Семен Дмитриевич женится на бесприданнице Марье Петровне Алферьевой.

    Чем он занимался почти пять лет, живя здесь, формуляр его не говорит. Наконец, 18 июня 1832 года, он вновь поступает на службу, сперва в гражданскую судебную палату "от короны" 37, а затем переходит в уголовную палату заседателем "по выбору от дворянства" 38. Открывается неплохая дорога. На седьмом году, по словам его сына, он чем-то навлекает на себя неудовольствие губернатора <...>. Требовался досадный, но нимало не унизительный, искупительный визит. Семен Дмитриевич уперся и не поехал. Уговорить "крутого человека" не удалось. Благородное дворянство не дерзнуло баллотировать его в таких условиях на новое трехлетие. Пятидесяти лет, в полном расцвете сил, ума и способностей, с богатым служебным опытом, приходилось уходить в отставку, не выслужив даже какой-нибудь пенсии. 24 января 1839 года он "из палаты сей выбыл". В нера-

    * Все эти сведения берутся из "формулярного списка" С. Д. Лескова. - Архив А. Н. Лескова.

    душном Орле делать стало нечего. Оставаться там не дозволяло и чувство горькой обиды. Лесковы продают свой орловский дом, покупают верстах в семнадцати от Кром, на "узенькой, но чистой" речке Гостомле, маленькое именьице и по санному пути перебираются туда на преждевременное доживание. Это не обещало хорошего, не могло заполнить жизнь. Называлась деревенька Панин хутор или Панино 36.

    Много лет спустя после смерти отца Лесков, горячо отговаривая П. К. Щебальского 40 от намерения его бросить литературную работу и заняться виноградарством в Крыму, писал ему: "Отец мой был близок к Рылееву и Бестужеву, попал на Кавказ, потом приехал в Орел, женился и, при его невероятной наблюдательности и проницательности, прослыл таким уголовным следователем, что его какие-то сверхъестественные способности прозорливости дали ему почет, уважение и все, что вы хотите, кроме денег, которыми его позабыли. Он рассердился, забредил, подобно вам, полями и огородами, купил хутор и пошел гряды копать, но... неурожаи, дрязги мужичьи, грозы, падежи и прочие прелести, о которых мы позабываем, предаваясь буколическим мечтаниям, так его выгладили, что из него в пять лет вышла дрязга, а потом он и умер, оставив кипы бумаг, состоявших из его переводов Квинта Горация Флакка и Ювенала, деланных им в те годы, когда матери нечем было ни платить за нас в училище, ни обувать наши ножонки (буквально)" *.

    Близость Семена Дмитриевича с Рылеевым и Бестужевым известными материалами и сторонними свидетельствами или семейными памятями оставляется без подтверждения 41. Условия и побуждения перехода в Ставрополь безошибочно определяются формуляром.

    Еще через два десятка лет, в основе на ту же тему, отец пишет мне из Аренсбурга на Украину, где я проводил летние вакации: "Влечение твое к деревне, и особенно к малороссийской деревне, - вполне разделяю. Это была мечта всей моей жизни, для меня, однако, не удавшаяся, но не знаю - полезна ли была бы деревня для наших характеров и натур, склонных к сосредоточенно-

    * Письмо от 16 апреля 1871 г. - "Шестидесятые годы", изд. Академии наук СССР, М.-Л., 1940, с. 313.

    сти и мизантропии. Дед твой, на которого похожи нравом я и ты во всех основных чертах, кроме видоизменений в духе времени и окружающих условий, - был на счету людей высокого и светлого ума, пока кипел в житейском котле беспрерывных столкновений, а уединясь в деревне - опустился и заглох" *.

    Выразителем одного из приступов мизантропии и ипохондрии может служить как бы завещательное наставление, писавшееся Семеном Дмитриевичем в риторически-высоком "штиле", еще до переселения в деревню, пятилетнему первенцу при каком-то, явно незначительном, недомогании:

    "Любезный мой сын и друг! Николай Семенович!

    В дополнение завещания моего, оставленного твоей матери, достойной всякого уважения по личным ее, мне более известным преимуществам, оставляя сей суетный свет, я рассудил впоследнее побеседовать с тобою как с таким существом, которое в настоящие минуты более прочих занимало мои помышления. Итак, выслушай меня и, что скажу, исполни: 1-е. Ни для чего в свете не изменяй вере отцов твоих. 2-е. Уважай от всей души твою мать до ее гроба. 3-е. Люби вообще всех твоих ближних, никем не пренебрегай, не издевайся. 4-е. Ни к чему исключительно не будь пристрастен; ибо всякое пристрастие доводит до ослепления, в особенности ж к вину и к картам; нет в мире зол заманчивей и пагубнее их. Я просил бы, чтоб ты вовсе их не касался. 5-е. Вообще советую тебе избирать знакомых и друзей, равных тебе по званию и состоянию, с хорошим только воспитанием. 6-е. По службе будь ревностен, но не до безрассудства, всегда сохраняя здоровье, чтобы к старости не быть калекою. 7-е. Более всего будь честным человеком, не превозносись в благоприятных и не упадай в противных обстоятельствах. 8-е. Между 25 и 35 годами твоего возраста советую тебе искать для себя подруги, в выборе которой наблюди осторожность, ибо от нее зависит все твое благополучие. Ни ранее, ни позднее сих лет я не желал бы тебе вступать в супружеские связи. 9-е. Уважай деньги, как средство, в нынешнем особенно

    * Письмо к А. Н. Лескову от 21 июня 1888 г. - Архив А. Н. Лескова.

    веке, открывающее пути к счастию; но для приобретения их не употребляй мер унизительных, бесславных. 10-е. Будь признателен ко всем твоим благотворителям. Черта сия сколько похвальна, столько ж и полезна. 11-е. Уважай девушек, дабы и сестра твоя не подверглась иногда какому ни есть нареканию. 12-е. Кстати о сестре, она тебя моложе пятью годами. Когда будешь в возрасте, замени ей отца, будь ей руководителем и заступником. Нет жалчее существа, как в сиротстве девица, заметь это и поддержи последнюю мою о ней к тебе просьбу, ты утешишь тем меня даже за могилою. 13-е. Преимущественно хотелось бы мне, чтоб ты шел путем гражданской службы, военная по тягости своей и по слабости твоего сложения скорее может тебя погубить.

    Я хотел бы излить в тебя всю мою душу, но довольно, моя минута приближается. Остальное предпишет тебе твоя мать и собственное твое благоразумие. Рука моя слабеет. Прощай, прощай, мой бесценный, мой единственный сын! Бог тебе на помощь!

    Отец твой Семен Лесков.

    "г. Орел, 1836 года" *.

    Дневная дата отсутствует. Напутствие явно писалось не перед лицом действительно угрожавшей смерти, а, так сказать, впрок. Оставить суетный свет пришлось только через двенадцать лет, и притом совершенно врасплох. Вышло проще.

    По свидетельству сына-писателя, Семен Дмитриевич был "не лют" и "не лих", приходясь по сердцу крестьянам, с которыми "умел справляться" **. Но с кем следовало - бывал "крут": "Первый русский архиерей, которого я знал, был орловский - Никодим 42. У нас в доме стали упоминать его имя по тому случаю, что он сдал в рекруты сына бедной сестры моего отца. Отец мой, человек решительного и смелого характера, поехал к нему и в собственном его архиерейском доме разделался с ним очень сурово. Дальнейших последствий это не имело" ***.

    * Архив А. Н. Лескова.

    ** "Житие одной бабы". - "Библиотека для чтения", 1863, NN 7 и 8, гл. 7.

    *** "Мелочи архиерейской жизни", гл. I. - Собр. соч., т, VI, 1889 (сожженный).

    К характеристике религиозности Семена Дмитриевича, данной сыном-писателем в "Автобиографической заметке" и в позднейших письмах его к сестре-монахине, просится одно из более ранних и любопытных свидетельств Николая Семеновича:

    "На моей еще памяти отец мой, орловский помещик, купивший новую деревню в Кромском уезде, посылал крестьян в приходскую церковь по наряду, под надзором старосты. Так же точно поступали и другие наши соседи помещики: они наряжали крестьян ходить по праздникам в церковь и зачастую сами сверяли с священниками исповедные книги" *43.

    Это было вполне в "духе времени", но не в духе большой религиозной строптивости, о которой упоминается в "заметке" или в письмах. Делалось это, должно быть, для "освежения чувств в народе"...

    Так или иначе, но с крестьянами, которых Семен Дмитриевич "не стегал", дело, видимо, шло, а вот со столбовыми - плохо. Не любил его не один Афросимов, а очень многие и из жениных родных. Эти видели в нем, человека несродного им духа, других влечений, мягко говоря - нескладного и неудобного в жизни. В общем, для многих из них он был чужой. Приязни и дружелюбия в этой среде он к себе не знал.

    "У Ададуровых 44 "пили", а мой отец и Илья Кривцов "чудили". Оба были люди очень умные, жили анахоретами и изнывали в тоске. Илья Иванович <Кривцов. - А.Л.>, впрочем, тоже случалось, пил, но только solo, a отец мой все читал книги и хандрил". Так писал Лесков в 1881 году **.

    Портрета Семена Дмитриевича, ни масляного, ни дагерротипного, нет и не было. Последняя двоюродная сестра Николая Семеновича, Ольга Луциановна Водар, рожденная Константинова, лет двадцать назад говорила мне, что ее мать, урожденная Алферьева, находила в наружности и в манере держаться Семена Дмитриевича больше служило-приказного, чем помещичье-дворянского по требованиям того времени. При всей осторожности и мягкости этих отзывов очень уже почтенной старушки

    * "О сводных браках и других немощах". - "Гражданин". 1875, N 3, 19 января.

    ** "Дворянский бунт в Добрынском приходе". - "Исторический вестник", 1881, N 2, с. 357.

    я уловил неизменность оценки своего деда во всем алферьевско-страховском родстве: да, умен, деловит, честен, но чудаковат, если не фантазироват, не располагает к себе, трудный человек...

    Как прочно забытым чувствовал он сам себя в отставке - хорошо говорит единственное сохранившееся просительное за сына письмо его к Д. Н. Клушину:

    "Милостивый государь Дмитрий Николаевич!

    До сведения моего дошло, что вы по выбору благородного дворянства Орловской губернии возведены на место председателя уголовной палаты, место почетное, когда-то занимаемое вашим покойным родителем. Хвала признательному дворянству, честь вам. Вы достигли своей цели, с чем вас позвольте и поздравить.

    Известие об этом невыразимо меня обрадовало, как по беспредельному моему уважению к вам, так равно и потому, что под начальством вашим будет находиться старший из сыновей моих, другий уже год посвятивший себя изучению уголовного права, по собственному его желанию. Юноша с характером сильным и способностями, по отзывам других, достаточными, которого по этому поводу и позвольте рекомендовать в ваше покровительство. Умоляю вас быть ему тем, чем когда-то были ваши родители мне или чем бывают вообще аристократы для нашей мелкой братии пигмеев. Не хотелось бы мне, чтоб он когда-нибудь был секретарем, но чтоб покороче ознакомиться с ходом уголовных дел, производителем их быть ему желал бы, а далее хотелось бы сотворить из него то, чего будет сам заслуживать. Всех у меня 4 сына, вторый из них обучается в Орловской гимназии, мальчик, как кажется, с превосходным талантом, третий, ваш крестник, также заучился грамоте порядочно, а последний, по 4 году, побрыкивает еще по воле 45. Мне хотелось бы кого-нибудь из них пустить по военной службе, но я уже обессилел, а протеже никого более не имею. Еще раз позвольте повторить нашу покорнейшую просьбу о внимании вашем к нашему сыну первенцу. Не о снисхождении к его слабостям, а о справедливости к нему вас прошу.

    Милостивой государыне Софье Ивановне пренизко кланяюсь. Как мать, знакомую с чувством чадолюбия более, чем всякий мужчина, я покорнейше прошу и ее

    об участии к моему сыну. Когда-то незабвенная Александра Ивановна умела открыть в благорасположение Николая Ивановича всякого, за кого его просили или кого она удостоивала своего предпочтения.

    Почувствовать добра приятство

    Такое есть души богатство,

    Какого Крез не собирал.

    С истинным высокопочитанием всегда честь имею быть, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою

    Семен Лесков.

    17-го марта 1848. С. Панино, Кром. уезда" *.

    Почему-то "юноша с сильным характером", в заботе о котором писалось письмо, не передал его по назначению. Этим счастливо удвоилось все письмовое наследие "крутого человека". Кроме завещательного наставления 1836 года и этого письма, не сохранилось больше ни строки, писанной рукой отца писателя. Так оно и лежит почти сто лет в конверте, на котором рукою Николая Семеновича написано:

    "Письмо моего покойного отца

    к Дмитрию Николаевичу

    Клушину.

    Письмо это не было отдано тому, кому оно писано" **.

    Не сохранилось ничего и из бумаг его, о которых говорено выше, но которых я лично никогда не видал у нас в Петербурге, как не слыхал о них и в Киеве. Может быть, они и были в свое время в Панине, но при переезде семьи в 1863 году в Киев, если еще не раньше, упразднились. В деревне в хозяйстве бумаге большое применение.

    Письмо ясно отражает большую угнетенность, придавленность.

    Писано оно за три-четыре месяца до смерти. Заканчивается оно не без искательства приведенными строками державинской "Фелицы". Ими же, через двадцать восемь лет, писатель заканчивает свой рассказ "Пигмей" ***46;

    * Архив А. Н. Лескова.

    ** Там же.

    *** Первоначальная публикация - "Три добрые дела (Из былого)" - "Гражданин", 1876, N 14, 3 апреля; Собр. соч., т. III, 1889.

    фабулу которого, может быть, слышал от своего отца. Едва ли здесь только слепая случайность.

    Итак, первенец служит, второй сын преуспевает в гимназии, крестник сановника заучился грамоте, четвертый побрыкивает, а их отец, в тоске от бездеятельности, глохнет и опускается выброшенным из поглощавшей его кипучей деятельности. Приложить себя не к чему. Все в прошлом. Беспросветная тоска! Не спасает ни Флакк, ни Ювенал, ни малодушные уступки общеизвестным слабостям человеческим... Жизни нет. Она должна скоро оборваться. Холера вносит во все последнюю поправку.

    Николая Семеновича при смерти отца в Панине не было. О всех ее подробностях он слышал рассказы матери, братьев, слуг... Драму последних лет отца он представлял себе яснее, а со временем и глубже многих в семье.

    Проходят десятки лет. Лесков начинает, и на первых же главах бросает, роман "Незаметный след". В нем как будто намечалось повествование о судьбе юноши, в которого его отцом заронены семена опасных исканий, неудовлетворенности, "фантазироватости", словом - будущего "человека без направления", не подчиняющегося слепо чужим доктринам. В отце юноши взяты кое-какие черты Семена Дмитриевича. Бытовое в очень многом совершенно несхоже с событиями, происходившими в жизни отца Николая Семеновича, особенно в отношении его женитьбы. Но кое-что, по воле автора романа, сближается, а местами творчески и призанимается им почти из действительности. Такие, взятые из собственных воспоминаний, частности биографически ценны. Не воспользоваться ими было бы ошибкой.

    В канун своей смерти, мрачно настроенный, отец героя поручает явно апокрифичному дьякону Флавиану будущих своих сирот:

    "- И... отдай их куда знаешь... в портные, в кузнецы... в сапожники...

    - Ну вот еще, что заговорил... Для чего это "в сапожники"? Чтобы каждому к ногам сгибаться да мерки снимать...

    - Все равно... нельзя не согнуться...

    - Ты покушай и ляг, и не думай о том, что было. Все пойдет по-новому.

    - Знаешь, в каком случае возможно, чтобы что-нибудь пошло наново?.. Это возможно тогда, если... меня не будет более на свете.

    - Вот тебе и раз!

    - Поверь мне, поверь: я все испортил... такой был характер.

    - И хороший характер.

    - Ничего нет хорошего. С таким характером надо было жить одному".

    Грибы, якобы собранные дьяконом, были изжарены и съедены. Ночью - холера и смерть.

    "Все бегали и суетились, отца то терли, то поднимали на кресло, то опять клали на диван. Он говорил только одно слово:

    - Пожалуста, пожалуста!

    Когда его поднимали, он просил: "пожалуста"... Его клали - он опять повторял то же "пожалуста".

    Лицо отца было страшно и точно все покрыто прилипшею к нему черною вуалью. Отец стонет и все повторяет: "Пожалуста, пожалуста!" - и через час эти крики затихли: его уже не было. Он умер утром на заре.

    Это была холера, первою жертвой которой лег мой отец.

    Он расстался с жизнью скоро и неожиданно, но... как будто сам того желал.

    Отца похоронили в простом деревянном гробе, который сделали наши мужики; но большие имущественные недостатки и тут дали себя чувствовать. У нас не было даже столько досок, чтобы можно было сколотить простой гроб с голубцом, а крестьяне находили, что для помещика необходим голубец, то есть крышка не из одной, а из трех досок. В дело вмещался дьякон Флавиан, у которого, между прочим, были в запасе и доски. Гроб сделали с голубцом".

    Дальше шло вперемежку: и совсем не панинское и совсем лесковское. Говорилось, что в свое время покойного искали "вытолкать из дворянской среды" как "человека без направления", что сам он "хотел быть похоронен как простой крестьянин" и что он как-то говорил, что у его старшего сына "превосходное сердце, над которым рано пролетает голубь и снизу проползает змей,

    и оба они оставляют незаметный след. Если бог его сохранит, то он проживет недаром" *47.

    Это уже чистой воды сам Лесков последнего своего десятилетия. Он уже на словах и в письмах учит "зарыть дрянь", как только станет несомненной смерть: в "посмертной просьбе" заповедует нищенски хоронить его, "по последнему разряду".

    В приведенных выдержках из романа вымысел охотно уступает место памяти, живым рассказам очевидцев смерти и собственным воспоминаниям об ипохондрии и мизантропии отца в период безрадостного панинского доживания незадавшейся жизни.

    Описание отвечает разновременно слышанному лично мною.

    Поправка одна - устраняющая дьякона Флавиана. По словам моего отца, в канун смерти дед, как всегда, хандрил и вечерком, по обыкновению, пошел побродить в одиночку, а вернувшись, передал жене своей большой карманный платок, полный набранных на прогулке грибов, прося зажарить ему их на ужин в сметанке. Остальное не вызывает изменений.

    В частности, о "грибках" и холере. Беллетристу они не раз пригодились как хороший, из жизни взятый аксессуар. Трагическая мценская героиня избавляется от ненавистного свекра, угостив его за ужином грибками со страшным белым порошком; ** в Киеве "распочалась в городе холера" с того, что старик Долинский покушал, на этот раз для вариации, дынь-дубовок; *** безнаказанно покушал на ночь грибков "в сметане" и знаменитый Оноприй Опанасович Перегуд - уже в заключительном, можно сказать, творении Лескова ****. Так случай, связанный с тяжелым воспоминанием о потере отца, не раз служит писателю в его работе.

    Поражало меня, как бедны были вообще воспоминания о деде как малоохотно отвечали мне почти все мои Родные на казавшиеся им докучными расспросы мои, например, о его смерти.

    * "Новь", 1884, NN 1 и 2 от 1 и 15 ноября. Роман в Собрание сочинений не вошел и не переиздавался.

    ** "Леди Макбет Мценского уезда". - Собр. соч., т. XIII, 1902-1903, с. 92.

    *** "Обойденные". - Там же, т. VI, с. 27.

    **** "Заячий ремиз", гл. 21.

    Создавалось впечатление, что он оставил действительно "незаметный след", слишком быстро заметенный в памяти вдовы и почти всех детей.

    О менее близких родных и говорить нечего: смерть его упрощала отношения, устраняла средостение, сближала богатых и влиятельных с малоимущею, одного с ними духа, воспитания и влечений, многодетной вдовой. Все почувствовали облегчение. Ушел мешавший. Оставшиеся охотнее и легче шли на помощь. В итоге - не потеря, а облегчение и удобство. Грустно, но так.

    Теплее и короче ли были отношения между покойным и его первенцем? Убедительных показаний в ту или другую сторону нет. Много ли они были вместе, чтобы хорошо свыкнуться, сжиться? Детство почти все старший сын в Горохове. После двух лет в Панине - гимназия в Орле. Дальше - служба там же, вплоть до самой отцовской кончины. Все порознь. Судьбою предопределенная, а позже и натурой избранная, центробежность первородного.

    Остальные слишком малолетни. Несомненное одиночество, хотя и была семья. Так и шел Семен Дмитриевич в тени и незначительности в родстве, как, пожалуй, и в собственной семье, не без уколов самолюбию, в горечи сознания, что, отвергая некоторые сделки с своей натурой и взглядами, не идя на компромисс, ничего не благоустроил жене и детям.

    Читая, порою очень автобиографичные, очерки или письма Лескова, в которых упоминается или подразумевается его отец, необходимо помнить, что он, несомненно, был во многом проще, чем подчас изображался сыном-писателем.

    В отношении же обрисовки черт матери, напротив, подлинная быль почти всегда свободна от воздействия на нее мотивов творческого порядка и, благодаря этому, ближе к жизни.

    Что делать, беллетристическое творчество неохотно мирится с серенькой действительностью и склонно обогащать создаваемые им образы, положения и картины.

    Скончался Семен Дмитриевич в июле 1848 года в Панине. Погребен на Добрынском погосте.

    Похоронили ли его в одном белье, подпоясанного крестьянским пояском и в простых лаптях, как якобы он "желал", или одетым по-господски, в гробу ли "с голуб-

    цом" или с одной прямой верхней доской - не все ли равно?

    Через полтора десятка лет Панино продали, все перебрались в Киев, ходить на могилу стало некому. Заглох к ней след, замерла и память.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV