• Приглашаем посетить наш сайт
    Сомов (somov.lit-info.ru)
  • Жизнь Николая Лескова. Часть 2. Глава 2.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    ГЛАВА 2

    ГИМНАЗИЯ

    В живой беседе мне не приходилось слышать воспоминаний отца, относящихся к гимназической его поре. Он явно опасался возможных при этом, остро досадительных ему, вопросов о школьных его успехах. Спрашивать о том, о чем сам он не охоч был говорить, - семейным, тем паче младшим, не надлежало. Этого и держались. Знали только ощупью, что какая-то тут неудача была и что, пробыв в гимназии пять лет, он почему-то ее оросил, окончив, должно быть, пять классов.

    Как уже известно, в автобиографических заметках этому придавался драматический характер.

    По мере роста литературной известности росло и сознание, что будущие биографы, собирая по возможности самые полные данные об его жизни, могут допустить большие ошибки. Не полезно ли "в таком разе"

    * Орфография и пунктуация подлинника.

    (как любил говорить писатель) дать о себе самом по крайней мере то, что можно и хочется?

    И начинается - не очень длительный и настойчивый - подбор кое-каких материалов. В начале девятидесятых годов одной из младших Страховых посылается в Орел просьба выслать хотя какой-нибудь рисунок гороховского дома. Делается попытка набросать сколько-нибудь развернутый очерк личной жизни.

    Но в большинстве предположения остаются неосуществленными. Безупречно цельное и строго точное повествование о днях и трудах всей своей жизни не удавалось и бросалось. Задача была не по складу натуры, характера, неодолимых уже навыков. Он был превыше всего беллетрист. Его влекло художественно живописать. Методический, как бы дневниковый, историзм и исповедное, в стиле Жан-Жака Руссо или дневников Льва Толстого, обнажение всех или хотя наиболее много последственных своих движений и действ - было не в его средствах. "Могий вместити да вместит". Он не вмещал.

    Автобиографические опыты очень многим не удаются. Здесь слишком остро сказываются в каждом отдельном случае те или иные "свойства души человеческой".

    Однако кое-что из разбросанно и обрывочно оставленного в этой области несомненно имеет свою цену.

    Один такой, к сожалению, вначале же оборвавшийся и до сегодня не опубликованный набросок дает выразительную картину его ранней жизни в Орле после поступления в гимназию. Он заслуживает приведения его здесь во всей полноте.

    "КАК Я УЧИЛСЯ ПРАЗДНОВАТЬ

    (Из детских воспоминаний писателя)

    Я учился в Орловской губернской гимназии, - в первом классе. Это было в начале сороковых годов. Мне тогда только исполнилось десять лет. Родители мои были небогатые дворяне и имели свою деревушку в Кромском уезде. Называлась деревушка Панин Хутор. Отец с матерью и маленькие братья с сестрами там и жили, а меня привезли в августе в Орел и "сдали в гимназию", а на квартиру поставили к повивальной бабке за безводной рекой Перестанкою. У бабушки этой был сын, гимназист третьего класса, который назывался Никишенька и по

    отчеству тоже он был Никитьевич, и жили они в своем доме у Никития. А саму бабушку звали Порфирьевна. Крестное имя ее было Антонида, но этого имени никто не произносил, а просто говорили "бабушка Порфирьевна". Бабушке было в то время лет под сорок, но она уже давно вдовела и вела жизнь примерную. Добрая была, рассудительная и аккуратная, а но своему повивальному делу славилась во всем орловском купечестве, и платили ей по-тогдашнему дорого - ни за что не меньше золотого и темной материи на платье. У Порфирьевны "была такая амбиция", что меньше золотого она ни за что не брала: если бедная женщина к ней обратится, то она сходит и так даром, бесплатно ей поможет, но уж платы иначе как золотом не возьмет. Ее уважали, и она, должно быть, заслуживала уважения. Три раза в год ей насылали "даров". Дары бывали "богатые, средственные и бедные", но всегда "усердные" и непременно "в трех видах" - соображая по времени. К рождеству "живность" - разная битая птица: куры, гуси, утки и индейки; к масленице - огромнейшие, длинной формы пшеничные хлебы "с уборцами" и стегно малосольной рыбы, преимущественно севрюжины. Хлебы были особенные и назывались "прощеными пирогами", или "пряниками". Вкусу в них не полагалось решительно никакого, и они во весь пост составляли для нас с Никишею сущее наказание, потому что из них насушивали сухари и выдавали их нам вместо свежих булок, которые зато на все это время отменялись. К пасхе же бабушке присылали в дар мучное и молочное: масло, яйца, творог, сметану и крупичатую муку на куличи.

    Едва нам, впрочем, всегда была отличная, потому что у бабушки всего было много. Кроме тех даров, которые присылались три раза в год "по положению", ей приносили чаю, сахару и кофе и варенья в разные дни - в именины ее и в рождение, в "причащеньев день" и в несрочные дни, после каждого повоя, "на кашицу".

    "На кашицу" приносилось всего, что где случалося, - и вареного, и печеного, и жареного. Сама Антонида Порфирьевна ничего этого не кушала, потому что она была "человек не домашний", - дома ей случалось бывать очень редко и ненадолго, и потому она была "у всех как своя, а у себя дома конфузилась". Есть у себя дома решительно не любила, и все изобилие съестных даров истребля-

    ли мы с Никишенькой да "служанка" - старушка Игнатьевна, которая совсем заплыла жиром.

    Так, с материальной стороны, нам было очень хорошо, но зато не было нам никакого нравственного воспитания, а порчи было множество.

    Постройки тогда в Орле в этой части города были такие, как "свиное каре": на все четыре стороны квартала домы окнами на улицы, а "задами вместе". Тут, "на задах", были огородцы, или "угородцы", на которых росли ягодные кусты и овощи, а также и цветы. Из цветов, впрочем, были только разноцветные розы и шиповник. "Угородцы" не были отделены один от другого ничем или изредка разделялись только низкими и реденькими плетнями, через которые соседи без малейшего затруднения ходили друг к другу покурить, посплетничать, иногда нарвать чужих огурцов и подраться, а иногда нагрешить чем-нибудь еще тягостнее.

    Раз одному соседу, - старику, который "зажился за семьдесят годов" и пошел в летний день отдохнуть под куст черной смородины, - нетерпеливая невестка влила в ухо кипящий сургуч... Я помню, как его хоронили... Ухо у него отвалилось... Потом ее на Ильинке (на площади) "палач терзал". Она была молодая, и все удивлялись, какая она белая... Потом тут же раз, по самый Петров день..." *

    На этом рукопись оборвалась, не успев что-либо сказать о переживаниях ее автора непосредственно в стенах самой гимназии, о чем речь будет в других местах. О роли церкви Никития читаем и в "Мелочах архиерейской жизни": "Когда в Орле, в дни моего отрочества, расписывали церковь Никития и я ходил туда любоваться искусством местных художников, то один из таковых, высоко разумея о своем даровании, которое будто бы позволяло ему "одним почерком написать двенадцать апостолов", говорил, что будто ему раз один церковный староста дал десять целковых на шабашку, чтобы он поставил в аду на цепь к Иуде Смарагда (орловского архиерея. - А. Л.), и что он будто бы это отлично исполнил. "Сходства, говорит, лишнего не вышло,

    * ЦГЛА.

    а притом все, однако, понимали, что это наш Тигр-Ефратович" *.

    Это опять только "городское", характеризующее наблюдательность и любознательность мальчика. А вот уже пойдет и "само знаменитое учреждение":

    "Так, в Орловской гимназии, где я учился, классные комнаты были до того тесны, что учителя затруднялись найти ученику, отвечающему урок, такое место, до которого бы не доходил подсказывающий шепот товарищей, духота всегда была страшная, и мы сидели решительно один на другом. Между тем наверху было несколько свободных комнат и прекрасная зала, в которую нас впускали раз в год, в день торжественного акта; остальные 364 дня в году двери залы были заставлены какими-то рогатками... Говоря о том, что в Орловской гимназии лет 12 тому назад было только одно отхожее место, устроенное на черном дворе, за инспекторскою кухней, и что в нем было только две лавки с четырями сиденьями, к которым во время 1/4-часовой перемены толпились ученики всех семи классов, я вспоминаю множество забавно грязных и грустно смешных сцен, поводом к которым было ожидание вакантного места. Смешно сказать, а мне сильно сдается, что нужное место Орловской гимназии имело вредное влияние даже и на нравственную сторону воспитанников. По крайней мере там мы поневоле приучались пользоваться неправомерием, кулачным правом, равнодушием к нужде ближнего и даже взяткою за место. Известно, что дети всегда стараются подражать во всем старшим" **.

    Учат в гимназии как попало, но бьют исправно. Навестив родные места много лет спустя и побеседовав с одним четырнадцатилетним землячком-гимназистом, Лесков удовлетворенно отмечает, что теперь он училища не боится, как мы его боялись. Рассказывает, что у них уж не бьют учеников, как бывало нас все, от Петра Андреевича Азбукина, нашего инспектора, до его наперсника сторожа Леонова, которого Петр Андреевич не отделял от себя и, приглашая ученика "в канцелярию", говорил обыкновенно: "Пойдем; мы с Леоновым восписуем тя" ***.

    * "Мелочи архиерейской жизни". СПб., 1880, с. 67.

    ** "Заметка о зданиях". - "Современная медицина", 1860, N 29.

    *** "Житие одной бабы". - "Библиотека для чтения", 1868, N 8, с. 66.

    Еще позже, очевидно по собственным воспоминаниям, эта же формула - "восписуем тя" - применяется в описании воспитательных приемов училища, где фигурирует директор с "тевтонским клювом", прообразом которого был Александр Яковлевич Кронеберг, и гимназический сторож Кухтин, с подлинной его фамилией, воспетый воспитанниками в стихах:

    Как грозный исполин,

    Шагал там с розгами Кухтин *.

    Вспоминая, как многолетний орловский губернатор П. И. Трубецкой засекал насмерть на Ильинской площади шпицрутенами лиц, подозреваемых в поджогах, Лесков прибавлял: "Несмотря на всю жуть Ильинской казни, некоторые маленькие ученики гимназии, не особенно секретничая, строчили такие письма <с угрозами поджогов. - А. Л.) "злым" учителям, между которыми, разумеется, были люди совсем и не злые. Так, например, писали директору А. Я. Кронебергу и учителю немецкого языка В. А. Функендорфу "за то, что он линейкой дрался" **.

    К месту сказать, это тот самый педагог, об отсечении которым в пьяном виде линейкою уха одному из гимназистов говорится в "Автобиографической заметке" Лескова.

    Будущие московский профессор-эмбриолог А. И. Бабухин, физик К. Д. Краевич, художник Г. Г. Мясоедов, возрастом на два-три года младшие, чем Лесков, догоняли и перегоняли его в третьем классе. Никакой товарищеской связи у него с этими "однокашниками" не замечалось, хотя бы и с живущими постоянно в Петербурге. Между тем он всех их помнил и не упускал случая печатно называть.

    В 1888 году вышла книга Я. И. Горожанского "Памятная книжка Орловской губернии". 28 июня появляется зоркий разбор Лесковым этой орловской памятки, озаглавленной "Достопамятные орловцы" ***20. Он переполнен упречными указаниями составителю длинного ряда

    * "Смех и горе". - Собр. соч., т. XV, 1902-1903, гл. 16 и 17. Ср. "Товарищеские воспоминания о Якушкине". - Сочинения П. И. Якушкина. СПб., 1884, с. XLVII.

    ** "О трусости". - "Новое время", 1880, N 1426, 16 февраля.

    *** "Петербургская газета", 1888, N 175.

    не внесенных в справочное издание, "заслуживающих особенного внимания своих земляков". Среди них названы: М. А. Стахович, А. Т. Болотов 21, В. П. Безобразов, Г. А. Захарьин, Марко-Вовчок (М. А. Маркович), К. Д. Краевич... Последнему он в свое время даже написал полный уважения, хотя и холодноватый, некролог, завершенный малоожиданною по отношению к Орловской гимназии теплой признательностью: "Воспитание их (Краевича, Бабухина 22, Лескова и Мясоедова. - А. Л.) относилось к тому "строгановскому" времени 23, когда учителя в средних заведениях имели нравственное влияние на своих воспитанников, а в Орловской гимназии тогда был в числе других учителей человек необыкновенной прямоты и чистоты, Валериян Варфоломеевич Бернатович 24, которого ученики его поминали и благодарили всю жизнь за то, что он умел дать их характерам известную крепость" *.

    Выходило, что не все было в гимназии безнадежно и духовно убого.

    Среди самых ранних памятей попадаются, пожалуй, еще предгимназические, не чуждые игривости: "В Орловской гимназии во время моего детства был инспектор из иностранцев Шопин 25, и по дворянству эта фамилия всем совершенно не нравилась до того, что даже кто-то куда-то писал об этом, а со стороны господ офицеров квартировавшего тогда в Орле Елисаветградского гусарского полка "были вольности", но добрые орловские мужики находили эту фамилию прекрасной.

    - Простая, - говорили, - и сразу вспомнишь.

    Слово иностранное, но пришло по вкусу и по сердцу" **.

    О самом учении в этом рассаднике знаний Лескову было "смешно и говорить". Родители его, может быть не без помощи многоимущей тетки, ежегодно платят огромную по тогдашней цене денег, сумму в 600 рублей 26 ассигнациями, или около 171 рубля серебром, за "право учения", которым первенец упорно не пользуется.

    * "Смерть старого человека". - "Петербургская газета", 1892, N 38, 8 февраля.

    ** "Геральдический туман". - "Исторический вестник", 1886, N 6, с. 605.

    В конце концов дело кончается жестоким конфузом: после пятилетнего пребывания в гимназии, осенью 1846 года, одаренный юноша отказывается от переэкзаменовки в четвертый класс и получает поистине жалкую "путевку в жизнь".

    "Предъявитель сего, ученик 3-го класса Орловской губернской гимназии, Николай Лесков, как видно из документов его, сын надворного советника Семена Лескова; отроду имеет пятнадцать лет, вероисповедания православного, поступил по экзамену в 1-й класс гимназии 29 августа 1841 г. и, находясь в ней по нижеписанное число, в продолжение всего этого времени вел себя хорошо и был переводим по испытаниям в высшие классы, из 1-го во 2-й класс в июне 1842 из 2-го в 3-й класс 27в июне 1843 г., и в них изучил положенные предметы с следующими успехами, а именно: священную и церковную историю с отличными, языки: русский до словосочинения с хорошими, латинский с хорошими, немецкий с достаточными, французский с посредственными, арифметику с достаточными, географию до подробного описания европейских государств с хорошими, чистописание с достаточными и черчение и рисование с достаточными. Но как он, Лесков, испытанию в предметах 3-го класса не подвергался, то если бы он желал поступить в университет или лицей, то, согласно предписанию господина министра народного просвещения от 16 октября 1841 года за N 10401, не прежде может быть принят, как по прошествии пяти лет со дня удостоения к переводу его в 3-й класс, т. е. с 1 июня месяца 1843 г. Кроме того, он, Лесков, как не окончивший полного курса гимназии, не может пользоваться правами и преимуществами, предоставленными таковым ученикам; при испытании же на первый классный чин он должен быть освобожден от такого испытания книг из священной и церковной истории и арифметики. В удостоверение чего и дано ему, Лескову, сие свидетельство по определению Совета Орловской губернской гимназии, состоявшемуся 20 сего августа. Орел. Августа 20-го дня 1846 года *28.

    На горе отцу и матери, на еще большее себе, ставится крест на дальнейшее школьное образование. Пять лет стараний родителей идут прахом.

    * "Орловские губернские ведомости", 1900, N 96, 16 марта.

    Своенравный старший сын, пользуясь личной безнадзорностью и явной мягкостью отца, находясь в гимназии, как нельзя более несвоевременно и длительно "учился праздновать".

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV