• Приглашаем посетить наш сайт
    Мода (www.modnaya.ru)
  • Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"

    КНИГА СЫНА ОБ ОТЦЕ

    Судьба Николая Лескова (1831-1895) - одна из самых драматических и поучительных глав в истории русской литературы XIX столетия. Пора творчества, духовные искания писателя могучего дарования пришлись на необычайно сложную пореформенную эпоху. Время вызвало в российском общественном движении "появление разночинца, как главного, массового деятеля", а это внесло решительную новизну в характер освободительной борьбы, обозначив ее "разночинский" период 1. Подорвавшая устои крепостничества эпоха тем не менее изобиловала "следами и "переживаниями" 2 крепостного века в экономике и политике, в общественном и индивидуальном сознании.

    Лескову, который был истинным разночинцем по своим родовым корням и житейскому опыту, предстояло познать "трудный рост" (XI, 508) 3, испытать в силу "невыработанности" мировоззрения и мятежности натуры притяжения к полярным общественным группам, направлениям, пережить отталкивания от чуждого во имя утверждения своего подлинного "Я", ошибаться, озаряться прозрениями и чувствовать, что нет конца-края дороге к истине: "Я <...> лишь ищу правды в жизни, и, может быть, не найду ее" (X, 298).

    Как и у его гениального современника Льва Толстого, все это было большим, нежели "противоречия только личной мысли": "трудный рост" Лескова обусловили в высшей степени сложные, противоречивые условия, "социальные влияния, исторические традиции, которые определяли психологию различных классов и различных слоев русского общества..." 4. В писательском и гражданском хождении Николая Лескова наблюдалось искреннее

    стремление служить социальному прогрессу, интересам народного большинства, но восхождение неумолимо осложнялось драматическим в своем существе упованием на возможность усовершенствования неправедного общества "изнутри", с помощью христианско-нравственных, реформистски-просветительских рецептов. Выступления писателя против революционных концепций преобразования мира оказывались в несогласуемом противоречии с резкой лесковской критикой российской "социабельности", но они были неотвратимы, предрешены характером его развития, его биографией.

    Горький обособлял Лескова в кругу литераторов пореформенной поры от лиц более четкой и вместе с тем более узкой идеологической ориентации: "не народник, не славянофил, но и не западник, не либерал, не консерватор". Зачастую в такой позиции заключался источник независимой силы художника; он непосредственно принимал в русло своей прозы настроения широкой народной стихии. Однако нередко политическая аморфность препятствовала взлету освободительного пафоса Лескова на высоту бескомпромиссного отрицания ненавистных ему институтов косной романовской государственности и норм российского общежития. И это невзирая на то, что социальный гнев писателя (особенно в сочинениях позднего периода) перехлестывал через берега реформистских концепций совершенствования мира.

    То жизненное поле, что суждено было писателю перейти, оказалось Русью "умоокраденных губернаторов", знающих "все, кроме нужд народа", Русью милитеров, голубой полицейской рати, митроносных пустосвятов, "профессоров банкового направления", бесчисленных "казенных людей", к коим "законы не прикладны", - страной, где только прозвище дурака или признание сумасшедшим давало "привилегию" "пользоваться свободою мышления" (VI, 374)... Но оно же было и Русью простолюдинов-"страдателей", исполненных гуманного самоотречения терпеливцев-"праведников", богатырей духа, способных сообщать силу душе "угнетенного человека" 5, было поприщем действия "очарованных странников", загадочных "чудаков" и "антиков", "честных нигилистов". Проницательный и наблюдательный аналитик отечественных историко-бытовых явлений, Лесков сумел отобразить многоразличные ипостаси русского национального характера, сочувственно показал жертвенный подвиг истинных революционеров, невзирая на остроту своей полемики с их идеями.

    В густонаселенный мир лесковской прозы вошли представители, кажется, всех современных ему сословий, состояний, профессий, званий, чинов, фракций, всех разновидностей человеческой натуры. Он умел разглядеть "в одном поколении" своих соплеменников "людей как бы разных веков" 6. Именно это качество таланта вызвало восторженный возглас горьковского героя из "Жизни Клима Самгина": "Но, он, Лесков, пронзил всю Русь" 7.

    М. Горький отнес писателя к кругу своеобразных мыслителей (в их ряду были названы Достоевский, Писемский, Гончаров, Тургенев), "у которых более или менее прочно и стройно сложились свои взгляды на историю России, которые имели свой план работы над развитием ее культуры, и - у нас нет причин отрицать это - <...> искренно верили, что иным путем их страна не может идти" 8. Горький же подчеркивал, что Лесков-художник вполне достоин встать рядом "с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров" 9.

    Великий знаток России, неутомимый экспериментатор в области литературных жанров и языка, неповторимый мастер по искусству сопряжения реализма с канонами фольклора, с художественным наследием Древней Руси и XVIII века, Лесков, внимательно всматривавшийся в народные религиозно-философские системы, в типы массового сознания, еще не вполне открыт нашим читателем, не вполне прочитан и осмыслен нашей наукой.

    Тем не менее отечественное литературоведение обладает бесценным путеводителем по миру лесковской жизни - единственной в своем роде мемуарно-биографической книгой "Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям".

    Этот труд, принадлежащий перу Лескова Андрея Николаевича, сына писателя, объединяет в себе личные воспоминания и кропотливейшее биографическое разыскание, факты творчества и житейскую историю личности. Показывая, как жил и работал человек "самоистязающей", мятущейся души, книга об одном из самых трудных характеров минувшего века волнует бесстрашным пафосом правды. Сосредотачивая внимание на том, что составило силу и обаяние Лескова, его биограф не скрывает теневых сторон богатой натуры, стремится связать причинной связью

    или сопоставить огромное число сведений, показаний, данных, старательно собранных им на протяжении полувека, - в каком бы сложном и прихотливом узоре ни сочетались они между собой.

    Начальные главы "Жизни Николая Лескова" - родовая сага, обильная документами и фамильными "памятями", что были сохранены в лесковской родне, но остались безвестны и сокрыты для понимания природы лесковского творчества.

    Здесь всего ценнее - попытка раскрыть разночинный сословный и демократический мировоззренческий "грунт", на котором зиждилось творчество писателя.

    Как бы перелистывая старинные альбомы, всматриваясь в пеструю лесковскую родню - начиная от сурового сельского священника деда Дмитрия из села Лески, что сумел внушить о себе трепетные воспоминания, - вчитываясь в незавершенные автобиографические наброски отца, Андрей Лесков свидетельствует о скудности достатков и простонародности бытового уклада семьи будущего писателя. Повествователь замечает особенную ласку отзывов Николая Семеновича из всех "иже по плоти" ему, о бабушке, имевшей воистину народную душу. Он внимателен к проявлениям дружбы отца с крестьянскими ребятишками и "бородачами", допускавшими "паныча" даже на секретные раскольничьи моления; мемуарист воскрешает поэтическую атмосферу деревенских поверий, легенд. Автор-биограф вспоминает о первой встрече отца с полуапокрифическими историями из детской книги и о созерцании немудреных церковных росписей, производившихся ремесленниками-богомазами; о разнотолках в орловских слободках и первом знакомстве с бывшим киевским студентом, подвергнутым опале за политическое вольнодумство... В тщательно инкрустированном писательскими признаниями и мемуарами биографическом труде отражается многотрудный процесс становления личности, но прежде всего в нем прорисовывается обогащение народными впечатлениями. Огромный мир раздвигал перед Лесковым широкие горизонты России. Дороги выносили его то к муравейникам ярмарок, то к губернским заставам, то к укромным "маластырькам", то к тихим речным перевозам... И всюду - от Брод до Черного Яра, от Одессы до Ладоги - главным действующим лицом житейского эпоса выступал русский мужик. Так стихийно закладывались основы демократизма писателя.

    Андрей Лесков исподволь и непосредственно подводит читателя к уразумению того, что демократические сюжеты, проблемы социального бытия народа не могли не идти об руку с жизнью Н. С. Лескова. И если из глубины лет в петербургский писательский кабинет плыли картины, стучались герои, доносились имена,

    речь, песни Гостомельщины, Орловщины; если в доме столичного литератора полновластно чувствовали себя простонародные вкусы и привязанности,- все это было сущностью, натурой художника с молодых лет.

    Ощущение нераздельности с простым народом даст Лескову смелость и право произнести в первые же его писательские годы, что он знает "русского человека в самую глубь": "Я вырос в народе на гостомельском выгоне с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного, под теплым овчинным тулупом, да на замашной панинской толчее за кругами пыльных замашек <...>. Я с народом был свой человек, и у меня есть в нем много кумовьев и приятелей <...> Я стоял между мужиком и связанными на него розгами <...> " 10 Собственный жизненный опыт не позволил писателю "ни поднимать народ на ходули, ни класть его себе под ноги" 11.

    Верный своему свободному построению биографии-хроники, Андрей Лесков щедро вводил факты, говорящие о редком богатстве достоверных наблюдений и впечатлений будущего писателя, вне которых не была бы возможна столь обильная жатва. И тема "праведничества" народной личности, и защита равенства людей разных наций и верований, и критика аморальной философии дельцов, умевших наживаться на общенародном горе ("крымские воры" в Крымскую войну), - все это придет в будущую прозу Лескова из вполне конкретных его впечатлений 1840-1850-х годов: из Орловской палаты уголовного суда, из рекрутских присутствий, из вольных студенческих "лицеев" университетского Киева, с "барок" частной компании Шкотта. Самая калейдоскопичность фактов, приводимых А. Н. Лесковым, известное уравнивание им бытовых эпизодов, в которых действует отец, и моментов его духовной биографии симптоматичны: в ранней судьбе писателя отнюдь не было гарантий того, что глубокое, сердцевинное, но несколько аморфное народолюбие будущего художника приобретает твердость демократизма последовательного. Встречи с бывшим членом разгромленного властями свободолюбивого киевского Кирилло-Мефодиевского общества Афанасием Марковичем, с основоположником русской научной статистики демократом Дмитрием Журавским, позднее - недолгая дружба с Тарасом Шевченко прерванная смертью поэта, - были весьма показательными вехами в духовном развитии писателя, и можно пожалеть и посетовать, что они не были подробно рассмотрены

    Андреем Николаевичем Лесковым. Но крупная, самобытная, жадная к знанию мысль его отца воистину металась от одних теоретических трактатов к другим (Фейербах и Кант, Герцен и Ренан, Оуэн и Пирогов), не получая необходимой опоры в строгости социально-философских штудий, не освобождаясь от эклектики, от религиозности и политического идеализма.

    Лесков в 1890-е годы выразительно говорил о пробелах в своей теоретической "школе": "Мы не те литераторы, которые развивались в духе известных начал и строго приготовлялись к литературному служению. <...> Между нами почти нет людей, на которых бы лежал хоть слабый след благотворного влияния кружков Белинского, Станкевича, Кудрявцева или Грановского. Мы плачевные герои новомодного покроя, все посрывались "кто с борка, кто с сосенки" 12. В этих словах отразились свойственные позднему Лескову поиски теоретической упорядоченности воззрений на мир. Но тяготение к систематизации взглядов проявилось еще в киевский период (1850-1857, 1860 гг.) и, по всей видимости, сопровождало будущего литератора и те три года (1857-1860), которые он служил разъездным агентом частной коммерческой компании "Шкотт и Вилькинс". Вне постоянства интереса и стремления к теоретическому знанию как основе понимания мира невозможно было бы обрести и ту внушительную эрудицию, что присутствует в статьях Лескова начала 1860-х гг. (см. хотя бы его отклики на труды по политической экономии, статистике, праву, лесоводству, сельскому хозяйству в "Отечественных записках"). Научные уроки Д. Журавского и передовой киевской профессуры (А. П. Вальтер, Н. И. Пилянкевич, И. М. Вигура) отразились и в тех публицистических статьях Лескова из "Современной медицины", где он жарко нападал на русские предреформенные порядки, впервые заявляя свою оппозиционность по отношению к существующему режиму и призывая российскую интеллигенцию к литературной активности "в деле разоблачения общественных язв", к "решительным законам и мерам, в особенности касательно интересов рабочего, страждущего класса", населяющего большие города России.

    В книге Андрея Лескова выявлено многообразие жизненных притяжений, испытанных отцом в Киеве, разъяснено, почему писатель именовал древнюю столицу Руси своей "житейской школою".

    В главах, где речь идет о ранней публицистике писателя, оттенен протестующий пафос первой серьезной работы Николая

    Лескова - "во многом щекотливых" "Очерков винокуренной промышленности (Пензенская губерня)", где автор, писавший за год до царского Манифеста от 19 февраля 1861 г., осуждал "всю систему покровительства многоимущим, выгодно поставленным особам вроде губернаторов и предводителей дворянства", и нападал на правовое неравенство сословий.

    Манифест об отмене крепостного права был воспринят Лесковым с доверчивостью человека, недостаточно искушенного в политике - как начало целой цепи благодетельных реформ сверху, а это - согласно его представлениям - требовало отмежевания от попыток революционного разрешения социальных проблем. Молодой публицист разоблачает плантаторские настроения в среде закоренелых крепостников, вступается за мужиков, от лютой нужды вынужденных воровать лес. Он клеймит тунеядство обладателей латифундий, весь век предающихся "безумному шлифованию <...> солнечной стороны Невского проспекта и Кузнецкого моста"; приветствует деятельность петербургских комитетов, созданных при Географическом и Русском вольно-экономическом обществах. По справедливой оценке биографа, "в один зимний полусезон он выдвигается в ряды заметных публицистов, общественных фигур Петербурга и Москвы".

    Между тем действительность ставила перед лояльной правительству публицистикой нелегкие вопросы: от Казанской до Виленской губернии катились бунты крестьян, обманутых в своем ожидании "чистой воли". Правительство жестоко расправилось в апреле 1861 г. с восставшими мужиками села Бездна Казанской губернии.

    Через месяц после бездненской трагедии Лесков писал на страницах либеральных "Отечественных записок" по поводу проектирования "законов неумолимых" о наказаниях: "воскрешать Ликурга, Нерона и прочих в мире почивших законодателей, отметивших свои деяния в истории человечества темными пятнами тирании, значит не знать самых основных выводов исторической науки, указывающей на совершенную несостоятельность строгих мер и свидетельствующей о всегдашнем стремлении человечества злоупотреблять запретительными правилами. Виселицы и эшафоты не прекращают убийств в просвещенной стране (Англии. - А. Г.), учреждения которой Европа ставит в образец себе, и не прекратят их, пока истинное просвещение и ясно выработанное понятие о человеческом праве не положит конца бесправию <...>" 13.

    В оценке публицистики, как это наблюдается и в ряде других случаев, "сложность и противоречивость творческого облика Н. С. Лескова несколько упрощены" 14, автором биографии писателя объем рассматриваемого материала заужен. И все же Андрей Лесков вскрывает, насколько непрочно было сближение отца, человека искренних демократических симпатий, с кругом обласкавших его либералов-постепеновцев - сближение, убеждавшее как будто бы в ошибочности, даже опасности взглядов революционеров-"инакомыслящих". Свидетельства тому - острые лесковские столкновения с реакционной печатью, критика "цветословия" общественно-бесплодных столичных комитетов - "говорилен", руководимых лицами либерального лагеря. Конфликтуя в 1862 г. с "деспотствующим", как он выражался, "Современником" по коренным общественным вопросам, Лесков вместе с тем находился в отмечаемой его сыном "большей или меньшей рабочей близости" с демократическим журналом "Век" и не раз уважительно высказывался о Чернышевском и о том же "Современнике". И оттого же по адресу Лескова раздается увещевательный голос "нетерпеливца" Г. З. Елисеева, стремящийся убедить оппонента, что он пока еще не нашел "своего настоящего пути".

    Андрей Лесков убежден: "Это был зов. Мало того - это оказалось и пророчеством". Однако обострение полемики нарастало с быстротой, не предугаданной ее участниками: это диктовалось кризисностью социально-политической ситуации. Путь - ни с ретроградами, ни с "нетерпеливцами", а скорее с "партией реформ", - на который вступил Лесков, был чреват для него резкими столкновениями с прогрессивным лагерем, в итоге же тяжелой духовной драмой.

    "Катастрофа", "Бегство", "Отвержение от литературы" - так называет биограф-сын главы, посвященные последовательным актам драмы из жизни отца, которая простерлась достаточно далеко - почти на два десятилетия.

    Катастрофа разразилась тогда, в начале 60-х годов, когда возникла первая в истории страны революционная ситуация, а Петербург озарился пламенем большеохтинских гостинодворских пожаров.

    Тридцатого мая в "Северной пчеле" была опубликована передовица, в которой автор ее, Николай Лесков, потребовал от петербургского градоначальника огласить имеющиеся в полиции

    "основательные соображения <...> насчет происхождения ужасающих столицу пожаров". Требование открыть народу "поджигателей" было связано в статье с подозрениями, павшими на членов не названной им прямо "корпорации" (студенчества) и на "политических демагогов" - составителей некоего "мерзкого и возмутительного воззвания", то есть прокламации левых революционеров "Молодая Россия".

    Автор статьи предлагал властям решительную, но альтернативную программу: "Щадить адских злодеев не должно; но и не следует рисковать ни одним волоском ни одной головы, <...>, подвергающейся небезопасным нареканиям со стороны перепуганного народа". Статья породила двоякий резонанс. Александр II объявил ложью слова о "стоянии", бездействии вызываемых на пожары брандмейстерских и полицейских команд. Прогрессивные круги, и особенно революционные демократы, увидели в ней желание автора-"охранителя" призвать все силы власти к защите режима - тем более, что в статье выражалось особого рода упование, нацеленное против левых кругов. ("На народ можно рассчитывать смело", последний исполнен "готовности употребить угрожающие меры против той среды, которую он подозревает в поджогах".) "Пожарная" статья и некоторые сопутствовавшие ей выступления смятенного Лескова провели глубокую борозду между писателем и либерально-демократической печатью.

    Лесков-сын делает акцент на душевных терзательствах отца и несколько стушевывает сложность и противоречивость его реальной позиции: ведь "пожарно-полемический угар" оказался не вполне остывшим и через двадцать лет, в 1881 году, когда Лесков излагал в "Обнищеванцах" историю с петербургскими пожарами исключительно как бы устами тогдашней молвы. Он и тут скорее винил, нежели обелял желавших народного бунта "специалистов" (социалистов). Впрочем, при освещении событий 1862 года автор книги предложил изрядную подборку фактов, приглашая читателя к самостоятельному их доосмыслению.

    Как нигде столь широко в лесковиане, освещена в "Жизни Николая Лескова" история первой заграничной поездки писателя, стремившегося за рубежом погасить в себе боль, вызванную "пожарной историей". Но драма Лескова в сущности лишь начиналась. Его полемика с революционной демократией оказалась затяжной.

    В Париже Лесков напишет рассказ "Овцебык" (1862), где прояснит свое кредо. С большой человеческой симпатией нарисует Лесков портрет героя, искренне желающего народу социального

    блага и пытающегося найти в народной среде революционные начала. Однако действительность разрушит надежды внутренне честного Василия Богословского. Революционер-агитатор, по убеждению писателя, не достигает цели, ибо игнорирует низкий уровень крестьянского социального сознания.

    Андрей Лесков справедливо рассматривает рассказ как "прелюдию" к полемическому роману "Некуда" и цитирует слова Горького о противостоянии лесковского взгляда наиболее оптимистическим общественным ожиданиям: "В печальном рассказе "Овцебык" чувствовалось предупреждающее - "Не зная броду - не суйся в воду!" В этой позиции заключалось определенное мужество, но была и несвоевременность: "Людям необходимо было верить в свободомыслие мужика, в его жажду социальной правды, а Лесков печатает рассказ "Овцебык", рискуя встретить и действительно встречая недоумение и протест. "Что же делать, если дух горит, ни с чем не считаясь, кроме собственных велений, неукротимых и бесстрашных", - пишет биограф. Лесков брал на себя смелость выступить в "Овцебыке" против того, что отзовется теоретической бакунинской самоуверенностью, будто народ всегда готов к революции 15. Но в таком выступлении писателя было нечто схожее с посягательством на заветную мечту передовых демократических сил. И оттого результатом публикации рассказа был "неуспех первой значительной беллетристической работы", который не только "остро уязвил автора", а и отбросил тень на судьбу глубокой и поэтической повести "Житие одной бабы", печатавшейся одновременно: критика отвернулась и от нее.

    Лесков не уступал.

    Уже в "Овцебыке" прозвучало приговором герою, язвительно-пессимистическое словцо "некуда". Теперь писатель решил: демонстративно выдвинуть его в название романа об участии молодежи в русском освободительном движении и дал сценам из жизни петербургской "коммуны" заглавие "Некуда" (1864- 1865).

    Появившийся роман углублялся в истоки русского "нигилистического" (т. е. революционно-демократического) брожения и рисовал рожденные переходной эпохой России фигуры общественных деятелей, нередко списанные с реальных прототипов. Среди них были положительные (они же - страдательные) типы "чистых нигилистов": Елизавета Бахарева, Вильгельм Райнер, Юстин Помада. Были и их антиподы - те, кто казались автору

    накипью движения и вообще "вредителями русского развития", способными лишь "засорить путь". Попытка заглянуть в тупики прогресса - нежизнеспособные "ассоциации", руководимые беспринципными Белоярцевыми и их карикатурными приспешниками, обернулась критикой современных форм движения передовой молодежи как бесперспективных, а общий скепсис автора привел к мысли о неизбежности трагического финала судеб действительно лучших людей целого поколения. Как и в статьях "Северной пчелы" 1862 года, Лесков продолжал утверждать мысль о том, что истинное развитие общества происходит там, где формы русской жизни совершенствуются исподволь, где наследие крепостнической эпохи изживается неспешным честным трудом.

    Противоречивый в своих изначальных посылках, то и дело переходивший в памфлет, роман вызвал бурю негодования. В "Современнике" писалось, что автор "либерал на словах, а на деле, что хотите". Писарев назвал в "Русском слове" Лескова "тупоумным ненавистником будущего" и призывал отлучить его от русской журналистики.

    Корни пережитой писателем драмы отвержения и изоляции, разумеется, уходят не только в биографию самого Лескова, но и в биографию времени. Боевой авангард русской демократии жил тогда страстной верой в скорую народную революцию. Отсутствие этой веры, а тем более высмеивание ее, не прощалось никому, вплоть до Щедрина, которому Чернышевский указал на "несвоевременность" его "Каплунов". Напомним, что Щедрин поплатился за свой скептицизм вынужденным уходом из редакции "Современника" 16. "Шестидесятые годы не знали снисхождения к ошибкам, - напишет Андрей Лесков, - не отличая их от самых тяжелых преступлений. Слишком острое было время". Но с течением лет острота полемики уступала место более спокойному аналитическому подходу к явлениям современной жизни. Пристально вглядевшийся в роман, спустя четыре года после его появления, Николай Шелгунов, упрекая Лескова за неуменье "понимать разницу между идеей и делом", охарактеризует Лизу Бахареву как "истинный тип современной живой девушки" 17. И одновременно в освободительном движении 60-х гг. взгляду современников вскоре явятся реальные двойники отрицательных персонажей книги 18. Горький, разобравшийся в том, что роман на самом деле

    оказался много сложнее, нежели это представлялось его первым критикам, найдет в Райнере человека, окруженного "сиянием благородства и почти святости" 19.

    Присоединяясь к горьковской точке зрения на произведение, сын-биограф приводит подборку высказываний самого автора романа, из которых неопровержимо следует, что Лесков, многократно вспоминая "некудовскую историю", часто говоря о романе и находя известную правоту неприятелей книги, на протяжении всей жизни азартно защищал честность своих писательских побуждений. А. Н. Лесков цитирует важнейшее признание писателя 1882 г.: "<...> я тогда показывал живым типом, что социалистические мысли имеют в себе нечто доброе и могут быть приурочены к порядку, желательному для возможно большего блага возможно большего числа людей". К приведенным А. Н. Лесковым материалам следует добавить еще одно горячее самооправдательное заявление, содержащее не только признание действительных ошибок писателя, но и его указание на шаткость прежнего политического мировоззрения: "Ошибки" мои все были "искренние", мне никогда не было препятствия взять направление более выгодное, но я всегда принимал такое, которое было невыгодно мне. Это я делал не по упрямству, а так выходило: я, как русский раскольник, приставал "не к той вере, которая мучает, а к той, которую мучают". Идеалы мои всегда. были чисты, хотя, может быть, не всегда всем ясны, - на меня имели влияние временные веяния. Это <...> происходило не от корысти и расчетов, а от моей молодости, страстности, односторонности взгляда и узости понимания. Большая ошибка была в желании остановить бурный порыв, который теперь представляется мне естественным явлением, это было отдрагивание пружины, долго и сильно отдавленной в другую сторону. Я верно понял дурные страсти и намерения одних людей, но сильно обманулся в других. Критик, трактующий широкое положение, мог оценить верность картин в "Некуда" и поставить автору на вид недорисовки некоторых планов. В "Русском вестнике" Каткова было когда-то сказано, что "к этому роману обратится за справкою историк недавней эпохи", и это, может быть, правда, но историк должен будет и осудить автора за то, что он как будто играл в руку с теми, чьи чувства и идеи не лучше чувств, одушевляющих нигилистов. Я сделал ошибку молодости, отважась писать такой роман в России, где действует цензура <...> В этом и есть моя ошибка: она сделана искренно, т. е. без дурных побуждений,

    но я ее себе не прощаю и не хочу простить. Все напраслины, какие я перенес, - как они ни пошлы и ни обидны, - я принимаю с радостью, как возмездие, следовавшее мне за неосторожность и легкомыслие, благодаря которым труд мой мог быть трактован поддержкою обскурантизма и деспотизма, которые я всегда ненавидел и презирал всеми силами моего духа, любящего свободу ума и совести" 20.

    Глубина трагедии, пережитой Лесковым в связи с "Некуда", очевидна: перед писателем наглухо закрылись двери прогрессивных русских журналов. Напротив, редактор консервативно-реакционного "Русского вестника" Катков (его художник назовет позднее "убийцей родной литературы"), сделал приглашающий жест. И писатель стал попутчиком политических консерваторов, а его "антинигилизм" надолго поглотил в глазах передового общественного мнения все прочие краски богатейшей лесковской палитры. Один из критиков "Запечатленного ангела" признавался: "...г. Лесков имеет такую литературную репутацию, что хвалить его есть своего рода смелость". Лесков был обречен на десятилетнее сотрудничество с Катковым, пока тот не заявил в кругу единомышленников: "Мы ошибаемся: этот человек не наш!" И - вскоре: "он совсем не наш" (XI, 509).

    Альянс Лескова с правым лагерем не мог быть надежным: слишком разные потоки прошумели по одному руслу. "Отомщевательный" роман "На ножах" и аналогичный по направленности памфлет "Загадочный человек", лихорадочно написанные в то время, когда писатель, по меткому выражению А. Лескова, жил в "чаду раздражительности", были тем рубежом, от которого началось неуклонное восхождение великого художника.

    В книге Андрея Лескова с психологической проникновенностью и последовательностью прослежены этапы мучительно трудного посленекудовского "томления духа", отторжение от Каткова, "еретизм", создание "иконостаса святых и праведников", "аккорд" с Толстым, борьба с "понижением идеалов в литературе". Примерно с 1870 года они окрашены личными припоминаниями биографа.

    В семидесятые годы Лесков доказывает свое мужество и силу своей личности: писатель в поисках свободы творческого самовыражения идет на разрыв с теми кругами, от которых зависели его материальное благополучие и репутация писателя, лояльного режиму, хотя отвержение передовой журналистикой (на потепление ее Лесков не рассчитывает) ставит его в поло-

    жение литературного поденщика и заставляет то "завивать мохры у монаха", то кочевать по другим изданиям, сегодня используя страницы "Гражданина", завтра - "Руси", послезавтра - "Нового времени", "Новостей".

    Между тем от середины 70-х - к началу 80-х годов в писателе растет "еретическое" - оппозиционное настроение по отношению к социально-нравственным исповеданиям и институтам романовской монархии, новый прилив внимания к тем, кто, "стоя в стороне от главного исторического движения, <...> сильнее других делают историю" (VI, 347).

    Критик церковности, отрицатель ханжеского "великосветского раскола", Лесков поэтизирует морально-этические идеалы, стихийно хранимые народом, рисует его легендарных представителей вроде "несмертельного" мирского защитника Голована, патриота Левши, свободолюбивого "тупейного художника" Аркадия, добросердого солдата Постникова и им подобных. В том же ряду явятся истые философы, как "библейский социалист", простолюдин-писатель и социальный реформатор - квартальный Александр Рыжов, сочинитель трактата "Однодум", идейный родственник крупных народных мыслителен XIX столетия типа Сютаева, Бондарева. В глубочайшем существе своего творчества - в ревизии основ существующего строя российской жизни с народных религиозно-нравственных позиций - Лесков совпадает с Львом Толстым. "Хорошо прочитанное Евангелие", в связь с которым поставил художник свой последний крупный духовный поворот, однако же, поведет писателя к возвращению на круги своя, - к демократическим истокам его миропонимания, и Лесков скажет: "Я <...> вернулся к свободным чувствам и влечениям моего детства... Я блуждал и воротился, и стал сам собою - тем, что я есьм".

    Некогда (в 1866 г.) Лесков опубликовал единственное в своей биографии поэтическое произведение - "Челобитную", где осуждал Каракозова и его выстрел в "царя-освободителя". Но спустя пятнадцать лет, писатель, увидевший не только посев, а и жатву александровского царствования, высказался против казни участников цареубийства 1 марта 1881 года, считая ответственным за случившееся все общество. В мемуарной повести о жизни замечательного писателя неожиданно сильное и пронзительное звучание вдруг получает благодаря точным комментариям сына то одна, то другая выразительная деталь. Социологу Д. А. Линеву Н. Лесков пишет: "Неужто "день жизни Фролки" не стоит внимания или стоит еще менее, чем анекдотические проказы арестантов?.. Меня это очень удивляет, когда я просматриваю сочинения наших тюрьмоведов". Андрей Лесков скупо добавляет, заставляя

    слова врезаться в сознание читателя: "Семь лет не усыпляют памяти писателя. Он не может забыть палача Фролова (курсив мой. - А. Г.), "приводившего в исполнение" приговор, вынесенный судом, первомартовцам".

    По-своему праздничен и очищающ финал трудной, нередко мучительно складывавшейся судьбы. К Лескову наконец пришло признание, которого был достоин его великий труд художника. Круг его духовных собеседников несоизмерим с тем, что было прежде. В этом кругу - Николай Ге, Владимир Стасов, молодой Чехов, Владимир Соловьев, Валентин Серов, Репин. Но как высший жизненный подарок расценивает он момент духовной встречи с Толстым.

    Биограф-сын не без едкости констатирует "прелюбопытную перемену общественных позиций": либералы, некогда сторонившиеся Лескова за крайности его полемики с революционными шестидесятниками, отказываются в 1890-е годы печатать лесковские произведения за их критицизм. "У вас все <...> до такой степени сконцентрировано, что бросается в голову. Это - отрывок из "Содома и Гоморры", и я не дерзаю выступать с таким отрывком, на божий свет", - растерянно сознавался редактор "Вестника Европы" Стасюлевич, прочитав рассказ "Зимний день".

    Однако, как показывает автор книги в главе "Царство мысли", Николай Лесков позднего периода как раз жаждал вывести "на свет божий" все то, что маскировали благолепный житейский обычай и социальная проформа. Он отказывается "истину царям с улыбкой говорить". На этой высокой идейной ноте завершается эволюция писателя, о которой добросовестно поведал летописец его дней.

    * * *

    С появлением труда Лескова-сына в литературоведении была вполне осознана исключительная важность для биографии писателя не только эпизодов его литературно-общественной полемики 1860-х годов, но и таких более поздних событий, как отрешение Лескова от службы в комитете по изданию книг для народного чтения за неугодную официальному миру литературную деятельность; борьба с одним из вождей реакции 1880-х годов "Лампадоносцевым" (Победоносцевым); цензурное запрещение VI тома собрания сочинений Лескова, нанесшее непоправимо тяжелый удар здоровью писателя; солидарность с Львом Толстым...

    Соединяя обилие фактов, показывающих развитие Лескова-человека, Лескова-гражданина, Лескова-мыслителя, Андрей Лес-

    ков неуклонно воплощает принцип сквозной проверки показаний источников, начиная с данных автобиографических, представленных самим писателем. Разыскания Лескова-сына внесли в Лесковиану важнейший вывод: подлинная биография отцом непрерывно беллетризуется. Литературное корректирование действительных событий проникает даже в наброски лесковских автобиографий. Вместе с тем Андрей Лесков, живший в сфере лесковского бытия, показывают густую насыщенность сочинений отца реальным автобиографическим элементом - от описания фамильной обстановки до сюжетного использования эпизодов лесковской жизни. Писатель поступал "беспощадно к самому себе", не однажды избирая "рабочей темой" то, что было "личной тяжелой драмой".

    Благодаря исследовательской пристальности автором монографии вскрываются черты "эзопова языка", художественной мимикрии в общественно актуальных сюжетах неукротимого "ересиарха" - в исторической прозе, "Чертовых куклах", "Зимнем дне". Ему принадлежит возрождение внимания к несправедливо забытым либо неизвестным первоклассным произведениям писателя - "Железная воля", "Обнищеванцы", "Лорд Уоронцов". Андрей Лесков - последовательный и страстный защитник социально-критической линии лесковского реализма. Он вновь и вновь (и справедливо) настаивает на общей содержательности неоднородной лесковской публицистики... Неоценим вклад А. Н. Лескова в эвристику - датировку лесковских писем, заметок, атрибутирование анонимных статей, переводов, художественных произведений, корреспонденций, выявление целого списка псевдонимов, прототипов.

    Сумма сведений, извлекаемых читателем книги "Жизнь Николая Лескова", огромна: писатель предстает в бесчисленных общественных, личных встречах и за рабочим столом; в поисках хлеба насущного и литературно-дипломатических состязаниях с редакциями, в странствиях но России, в единстве бытовой и творческой ипостасей личности.

    Под пером сына-биографа писатель велик, но не идеален. Его мысль то мирообъемлюща, разяща, то не может выбиться из колеи очевидных самому художнику заблуждений, слабостей. Лесков героически стоек в защите гражданственных принципов служения обществу, но подчас неожиданно уступчив в отношениях с явно временными попутчиками. Его натура тяжела, но тот же Лесков отмечен даром видеть в человеке лучшее, ценить мгновения духовного роста...

    Откровенный в своем рассказе, Лесков-младший ищет в мемуарном и документальном материале единую жизненную основу.

    Иногда противоречия чересчур резки, и автор вынужден сознаваться в непостижности поступков отца. Однако его объяснения нигде не подменяются беллетризованными гаданиями.

    Сын-биограф достигает при воспроизведении лесковской жизни и мысли поразительного эффекта присутствия, ибо собственное его мышление находится внутри того же самого, что был у отца, - только исторически продвинувшегося - речевого строя. Творчество сына опирается на фамильную общность словесной культуры. Подобно отцу, Андрей Лесков любит украшенность и игровое начало речи, любит патинировать современный слог путем воссоединения живых элементов языка с контрастной им архаикой, ценит непринужденность сказово-разговорных интонаций. И через стихию авторской речи становится осязаемой выразительнейшая черта лесковского духовного мира - его сопритяженность с завораживавшей писателя культурой Древней Руси и XVIII столетия, - сопритяженность, в полной мере унаследованная биографом-мемуаристом. Перед нами оригинальный писатель лесковской литературной школы.

    * * *

    Судьба летописца рода Лесковых складывалась, по его признанию, отнюдь не литераторски: "Полжизни - на лошади, пол - за письмом, штабным столом, всегда на трудных и сложных должностях...".

    Родился Андрей Николаевич Лесков в Петербурге 12 июля 1866 года. Его матерью была киевлянка Екатерина Степановна Бубнова (урожденная Савицкая), разорвавшая отношения с первым супругом, когда она уже была матерью четверых детей. В 1865 году Бубнова вступила в гражданский союз с гостившим в Киеве у брата петербургским литератором Николаем Семеновичем Лесковым, и новая семья переехала в столицу.

    Родившийся от второго брака сын был назван в честь легендарного апостола Андрея Первозванного: этим именем освящен растреллиевский собор в Киеве, особенно любимый Лесковым-отцом. Первые годы Дронушки Лескова прошли на Фурштатской улице вблизи запустелого тогда Таврического дворца в тихой части города ("Форштадт" буквально и означает "предместье"). Прогулки в сопровождении бонны-француженки вблизи исторических памятников Петрополя, игры со старшими детьми в огромном, запущенном парке "полудержавного властелина" екатерининского века были идиллической порой раннего детства.

    Но мальчик подрастает, и вот крутой отец, более чем непоследовательный в воспитательных приемах, не уравновешенный в гневе и ласке, самолично принимается учить ребенка начальной грамоте. Часы над страницами первых книг обращаются в муку. Лишь с возрастом приходит отчетливое понимание того, что писатель склонен был привносить в семейный быт эмоции, порожденные далекими от обитателей Фурштатской общественными и литературными терзательствами.

    Родительский союз разладился. Семья распалась. Одиннадцатилетним подростком Андрей остался наедине с отцом. Сохранившиеся письма Е. С. Бубновой доносят пронзительную боль матери от разлуки с сыном 21.

    Близкие Лесковых видели семейную драму, и младший брат писателя Алексей Семенович скажет племяннику: "Особенно мне тяжело вспоминать твое исковерканное детство, издерганную юность с фальшивым отношением к родителям, с полным незнанием, как себя держать относительно одного, чтобы не понравилось это другому" 22.

    Нет, в биографии отца Андрей Лесков не сводит запоздалые счеты: он повествует о жизни родного по крови и во многом ближайшего по духу человека, о жизни одного из крупнейших русских писателей с объективностью и достоинством академического ученого, вместе с тем сострадая мятущейся натуре художника, жившего поистине в свете молний, в непрестанной борьбе за признание истинности своих мысли и слова, и притом постоянно мучимого собственной мнительностью, взрывчатостью импульсивного характера, настроениями минуты. К прямоте и правдивости Андрея Лескова обязывало и понимание того, что перо биографа - перо историка.

    Но в процессе труда Андрей Николаевич Лесков, хорошо помнивший не только доброе, подчас испытывал настоящие муки: "Книга моя меня изнуряет и угнетает: местами веет чем-то близким к карамазовщине. Я этого всегда страшился и не сумел этого обойти или припудрить". Работа "у меня вышла очень неакафистная..." 23.

    Из частной школы подросток поступил в третью военную гимназию. По ее окончании - Николаевский кадетский корпус, далее - Киевское пехотное училище, второе военное Константиновское училище... Он стал профессионалом-"воителем". Выйдя впервые в отставку накануне империалистической войны полковником, служил затем защите отечества в корпусе пограничной стражи и командовал бригадой однополченцев.

    После Октябрьской революции Андрей Николаевич в канун 1918 года вернулся из провинции в Петроград, а с июля 1919 по конец 1931 года находился на штабной работе в советских вооруженных силах, составил "Инструкцию по охране северо-западных границ" (1923). С момента введения в Советской армии новых званий - в период Великой Отечественной войны - числился генерал-лейтенантом в отставке.

    Годы службы заставили Андрея Лескова немало "действовать пером" 24. Исподволь у него выработался тождественный научному навык работы с документами.

    Андрей Лесков был замечен в своей незаурядности не только отцом, но и зоркими сторонними наблюдателями. Чехов, например, уловил в нем артистические способности. У сына явно были возможности для иного профессионального самопроявления. Недаром же в "Жизни Николая Лескова" нам открывается писатель природный - с богатейшим ощущением родного слова и острым аналитическим умом, даром психолога, с несомненным талантом сюжетного повествования.

    * * *

    Чувство ответственности за сохранение рукописей Лескова, в котором Андрей Николаевич видел не только отца, но русского художника в ранге классика, пришло к нему тотчас после смерти писателя. Все более рачительно относясь к собиранию лесковских биографических материалов и реликвий 25, к концу

    20-х годов он имел право написать одному из исследователей, что "чтит память" Лескова-писателя "и серьезно работает над сбережением каждой его строки". Тем не менее на настойчивые побуждения написать воспоминания Андрей Николаевич не единожды отвечал: "Я всю жизнь прошел в тени, ревниво стараясь не пристегиваться к ни в чем лично не разделенным заслугам носимого имени. Не желаю выходить из нее и до конца дней". Поневоле, правда, Лесков-младший вынужден был реагировать на появление "воспоминательной дребедени г.г. Ясинских, Сувориных, Оболенских, Налимовых" и иных, чьи "имена ты, Господи, веси" 26. По-видимому, этим объясняется сугубый лаконизм его первых мемуарных набросков 27. И все же он исподволь стал готовиться к созданию обширной достоверно-документальной работы, представляя ее сначала свободной от личных мемуарных дополнений.

    В двадцатые годы к Андрею Лескову обращаются за консультациями по биографии и творчеству отца маститые литературоведы А. И. Белецкий, Б. В. Варнеке, Л. П. Гроссман, П. П. Кудрявцев. Он снабжает их развернутыми библиографическими справками, комментарием к неопубликованным сочинениям, письмам Н. С. Лескова и его современников, бескорыстно делится находками. Взнос А. Лескова в хронику талантливого библиографа С. П. Шестерикова "Труды и дни Н. С. Лескова" составитель именовал "великокняжеским даром", благодаря за "каторжный труд" разыскания материалов "в газетном море" 28 Б. М. Эйхенбаум выражал признательность А. Н. Лескову за открытие бесподписного отклика отца на "Войну и мир" после шестидесятилетий забвения 29. Б. В. Варнеке напишет: "Ваше внимание и щедрость подавляют меня 30. Обмен найденными материалами и идеями будет интенсивно продолжен в 30-е годы 31. 24 февраля 1931 года письмом В. Д. Бонч-Бруевичу Андрей Лесков констатировал: библиографы не объемлют "гл<авным> образом газетного

    Лескова, представляющего из себя нечто сов<ершенно> неведомое, но чрезв<ычайно> интересное". И далее мечтательно говорил о выпуске когда-либо в будущем Полного академического собрания сочинений отца: "А в общем Л<есков> оставил не 36 "нивских" книжек, а добрых 70, а то и больше. А ведь неминуемо придется же идти к "академическому" его изданию во всей полноте его творчества!" 32 В. Д. Бонч-Бруевич ответил: "Я не сомневаюсь, что придет время, когда сочинения Лескова будут изданы совершенно академически" 33.

    Из "Автобиографии" Андрея Лескова мы узнаем, что по окончательной отставке, вызванной "напряженной работой предыдущих лет", он 1 сентября 1932 года, когда ему "шел 67-й год <...>, сел за монографию" об отце, "располагая шестнадцатью тысячами записей в своих картотеках по Лескову". Письмо А. Н. Лескова профессору Б. В. Варнеке поясняет, до чего "копотко, и минутами мучительно скучно", заполнялись они "по возвращении поздними вечерами из библиотеки по сделанным выборкам или по домашним раскопкам", когда автор "и не мнил... еще садиться за повесть о днях и трудах "тайнодума" и "маловера". <...> Да, я, - заключал он, - без такой подготовки материала и не сел бы никогда за связную повесть о нем 34.

    "Необозримая начитанность" отца побуждала Андрея Лескова всю жизнь к заочному соревнованию с ним, в результате чего сын становился подлинным книжным эрудитом. Например, его углубление в далекую от Лесковианы "отреченную", притом не только русскую, литературу, позволяло ему подчас с налету разрешать загадки, ставившие в тупик осведомленнейших библиофилов Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова 35.

    Глубина и разнообразие подготовительной работы для будущей книги вводит Андрея Лескова на переломе от 20-х к 30-м годам в полосу подведения итогов предварительного труда, что засвидетельствовано его письмами к М. Горькому.

    Поистине младший Лесков готовился к делу с тщательностью умудренного генштабиста, обеспечивающего проведение решающей операции. Находящиеся ныне в Пушкинском Доме Академии Наук универсально-энциклопедические - в масштабах решающейся задачи - картотеки А. Н. Лескова, что создавались при ост-

    рой нехватке бумаги в стране (когда приходилось использовать для карточек в пол-осьмушку листа конторские книги, обложки тетрадей, фирменные бланки канувших в Лету учреждений типа Русско-азиатского банка), остаются и по сей день важнейшим научно-справочным пособием по Лескову-писателю. Они содержат сотни имен лиц, когда-либо упомянутых в сочинениях и статьях писателя или причастных к нему, включают сотни произведений, не отраженных дореволюционной библиографией, топографические реалии городов и местечек, где доводилось бывать Лескову, фиксируют своеобразные обороты речи - "лесковизмы", - и все с опорой на критически проверенные и перепроверенные перекрестные свидетельства архивов, журналистики, устные показания современников. На создание одной из капитальнейших в отечественном литературоведении мемуарно-синтетической монографии о русском классике XIX века (40 печатных листов - в первом отделанном варианте) Лесков-сын затратил три года.

    "К осени 1935 года" книга "была почти написана, но, конечно, только "вдоль". Предстояло еще пройти ее "впоперек"... ("Автобиография"). Однако уже письмо Горькому от 27 июля 1934 года содержало слова: "Мною закончена (кроме примечаний) большая монографическая работа о Лескове, оглав и вступление к которой, "оправдание" которой прилагаю" 36. А это позволяет думать, что, помимо архива, картотеки, А. Н. Лесков располагал к 1932 году значительными сюжетными фрагментами-набросками.

    В 1930 и 1933 годах Андрей Лесков - в связи с заботами о переводе накопленных им материалов лесковского архива на государственное хранение - не раз пишет Максиму Горькому, делится впечатлениями от новых изданий произведений отца, протестует против псевдонаучного уравнения Лескова-писателя "в литературном значений и политической идеологии с Крестовским" (это случилось на одной выставке Пушкинского Дома). Вскоре в альманахе "Год XVII" (1934), издававшемся под редакцией Горького, публикуется откомментированный А. Н. Лесковым рассказ отца "Административная грация", направленный против провокаций охранки. Публикация сильно бьет по однобокому представлению тех лет о Лескове-"реакционере".

    Шестнадцатого сентября к М. Горькому в Тессели уходит пакет с отработанными главами монографии и общим планом ее со-

    держания. Из описи вложения известно, что посылались: "Оглавление и вступление", глава 15-я части 1-й - "Нянька Степанна", глава 3-я части 2-й - "Предел учености", глава 3-я части 3-й - "Несколько слов о личном характере", глава 8-я части 6-й - "Царство мысли", "Послесловие".

    Прочитав фрагменты труда, М. Горький охарактеризовал их как "замечательно своеобразную работу <...> талантливейшего человека" и просил своего помощника по руководству Пушкинским Домом Академии Наук профессора В. А. Десницкого помочь скорейшему изданию монографии. Он выражал уверенность, что "мощи" Николая Лескова, "будучи вскрыты, окажут чудодейственное влияние на оздоровление русского языка, на ознакомление с его красотой и остротой, гибкостью и хитростью" 37.

    В 1937 году читатели получили пять глав книги Андрея Лескова в журнале "Наш современник" (N 3). Но после смерти Горького биографу пришлось столкнуться с препятствиями в издании труда: вступила в действие сила инерции, о коей некогда Андрей Лесков писал именно Горькому: старые оценки "Некуда", "На ножах" "не дают критикам 1930-х годов видеть Лескова последних двадцати лет его работы!"

    Авторское кредо Андрея Лескова было гармонизовано по авторитетнейшим горьковским суждениям. В полную силу звучало в книге мнение Горького о том, что, собственно, вся писательская жизнь была потрачена Лесковым на создание "положительного типа русского человека", на показ "огромных людей, ищущих упрямо некоей всесветной правды". Труд Андрея Николаевича Лескова изначально опирался на "самозиждущую" концепционную основу, которой в череде лет предстояло все более внушительно упрочиваться в литературоведческой Лесковиане: это была концепция восприятия лесковского творчества в его главном содержании - то есть как выражения необратимых освободительно-демократических тенденций в русском литературном сознании второй половины XIX века.

    Но на исходе 1930-х годов взгляд этот не всем представлялся понятным и убедительным. Лишь осенью 1940 года, через пять лет после прочтения глав книги М. Горьким, издательством "Советский писатель" было предпринято редактирование работы для выпуска ее в двух томах.

    * * *

    Четвертого июня 1941 года А. Н. Лесков сообщил Б. В. Варнеке, что 1-й том книги подписан к печати: "Обещают, если не произойдет ничего "привходящего", - выпустить в октябре - ноябре" 38.

    Непредвиденным "привходящим", отменившим все дискуссии по поводу издания книги, а вместе с тем похоронившим и ее самое, явилось грозное 22 июня 1941 года. Ровно через три месяца после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз фашистская бомба, попавшая в издательство, уничтожает экземпляр рукописи, подготовленной к печати. Полный авторский экземпляр погибает в блокадные мартовские дни 1942 года.

    Сохранился лишь авторский архив с подготовительными материалами и вариантами глав книги. И когда Андрея Лескова летом 1942 г. принудительно - в связи с преклонным возрастом - эвакуируют из осажденного Ленинграда, ему удается вывезти с собой драгоценные машинописи.

    Должно быть, недаром этот старый седой человек прошел жизнь солдата. Горчайшая личная утрата - одна из многих миллионов утрат военной поры - не сломила его. Рушились города, но духовная культура - эта внутренняя опора человечества - должна была жить и одерживать победы над смертью и вандализмом. Не смирившись с жестокостью судьбы, восьмидесятилетний старец замышляет возродить свою погибшую работу.

    В мае 1946 года собранную из вывезенных материалов и частью возобновленную рукопись читает С. Н. Дурылин. Высокообразованный исследователь и литератор, пытливо вникавший в сложности духовного мира Лескова еще в начале XX века, так оценивает труд: "превосходный реалистический многокрасочный портрет, а не черный силуэт или иконописный лик"; "уникальное знание семейной хроники Лесковых, превосходное знакомство с "трудами и днями" самого писателя, необыкновенно богатый запас личных сведений о людях, в разное время окружавших Лескова"; "как писатель сын Н. С. Лескова - достойный ученик своего отца" 39.

    Вскоре Андрей Лесков снова в Ленинграде, и из его квар-

    тиры 40 по-прежнему видна Нева, Петропавловский - еще не освобожденный от маскировки и потому тусклый - шпиль, плавная дуга Троицкого моста. Пробираясь по знакомым улицам, где рос сам, где дышал и творил его отец, всматриваясь в руины зданий, он слышит отовсюду постукивание штукатурных мастерков и крики каменщиков. Непобежденный город начинал залечивать страшные раны.

    И старый человек "поостряет свое сердце мужеством"; недужно-усталый, он приводит мало-помалу "в рабочее состояние архив и библиотеку" 41, а там собирается с силами и для довершения заветного труда.

    Чудо, в которое нелегко поверить, происходит. 23 февраля 1948 года Андрей Лесков передает издательству "Художественная литература" рукопись 1 тома монографии "Жизнь Николая Лескова". 2 том закончен в июне 1949 года. Новая редакция работы значительно превосходит в объеме первую: 54 авторских листа.

    А 5 ноября 1953 года автора не стало.

    Книга вышла посмертно.

    Начиная свой синтетический труд, Андрей Николаевич Лесков задавался целью "дать достоверную повесть дней и трудов" "тайнодума", вручить читателю книгу как "ключ к разумению истины" о судьбе отца.

    Автор не исчерпал материала, которым сполна владел: об этом говорит емкость его картотеки, включающей различные факты, не уместившиеся и в обширной монографии (впрочем, для освещения ряда наиболее сложных проблем время было еще впереди). Но он достиг главной цели, потому что имел "охранную грамоту" от соблазнов непрямоты и "обобщающей" невразумительности, кои типичны для "жуирующих и благоуспевающих" "скорохватов", умельцев складывать небылицы о чужой жизни. Этой "охранной грамотой" Лескову-сыну служил на всей длинной дороге повествования отцовский наказ писать "живую правду".

    К тем, кто стремится быть верным этому наказу, - несмотря на неизбежные субъективные оценки и невольные промахи - победа - рано или поздно, но непременно - приходит.

    Пришла она и к Андрею Лескову, и он, - пусть не дождавшись выхода книги, - все-таки остался победителем.

    Поистине облегчением изнесся в финале труда вздох 84-летнего мемуариста: "Тяготевший на мне долг - выполнен".

    ...После прихода монографии к читателю об авторе стали писать. Журналисты, начинающие лесковеды пытливо расспрашивали о нем Анну Ивановну Лескову - жену, верную спутницу Лескова-младшего, свидетельницу и участницу трудов недюжинного человека: это она по несколько раз отпечатывала на старинном "ундервуде" его статьи, страницы огромной рукописи и копии неопубликованных произведений писателя с комментариями сына.

    Расспросить об Андрее Николаевиче можно и сегодня литературоведов и библиотекарей старшего поколения. Они нарисуют портрет беспокойно-скорого в движениях статного пожилого интеллигента, со строгостью одежды и выправкой истинного генерала, с язвительной и породистой русской речью.

    А на фотографии 1950-х годов седой человек, одетый в черную академическую шапочку, стоит возле полки с книгами.

    Ал. Горелов

    Примечания

    1 Лeнин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 94, 93.

    2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 38.

    3 Здесь и далее в скобках указываются том и страницы издания: Лeсков Н. С. Собр. соч. в 11 томах. М., 1956-1958.

    4 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с, 22.

    5 Лесков Н. Вычегодская Диана. (Попадья-охотница). - Новости и биржевая газета, 1883, N 67, 9(21) июня.

    6 Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 24. М., 1953, с. 184.

    7 Там же, т. 19, с. 288.

    8 Там же, т. 24. с. 62.

    9 Там же, с. 235.

    10 Лесков-Стебницкий Н. С. Сб. мелких беллетристических произведений. СПб., 1873, с. 320.

    11Там же.

    12 Фарeсов А. О Лескове. - "Новое время", 1900, 26 мая (8 июня), N 8708.

    13 "Отечественные записки", 1861, N 5, отд. III, с. 18.

    14 Дeсницкий В. Предисловие к кн.: Лесков Андрей. Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям. М., 1954, с. VII.

    15 Маркс К., Энгельс Ф. и революционная Россия. М., 1967, с. 50.

    16Макашин С. А. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850-1860 годов. Биография. М., 1972, с, 460, 446-453, 487-494 и др.

    17Шелгунов Н. В. Литературная критика. Л., 1974, с. 202.

    18 См., например, письмо Н. А. Вормса Н. П. Огареву в 1866 г. - "Литературнее наследство", т. 62. Герцен и Огарев. II, М., 1955, с. 52.

    19 Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 24, с. 230.

    20 Из письма Н. С. Лескова П. В. Быкову от 26 июня 1890 г. (ГПБ, ф. 118, N 536).

    21 Письма Е. С. Бубновой к А. Н. Лескову от 8 октября 1880 г. и 14 августа 1882 г. (ИРЛИ, ф. 612, N 4).

    22Письмо А. С. Лескова А. Н. Лескову от 12 мая 1903 г. (ИРЛИ, ф. 612, N 5).

    23Письмо А. Н. Лескова В. Д. Бонч-Бруевичу 7 декабря 1933 г. (цит. по ст. Громова В. А. "О книге А. Н. Лескова" в изд.: Лесков А. Н. Жизнь Николая Лескова. Тула, 1981, с. 640); Письмо А. Н. Лескова Б. В. Варнеке от 19 июля 1934 г. (ОГМТ, ф. N 6494).

    24 Одно из сравнительно ранних печатных свидетельств тому - составленная в соавторстве, ныне редчайшая книга: Лесков А., Николич Е. На границе и дома. Справочный календарь для низших чинов пограничной стражи на 1911 год. СПб., 1910.

    25 Крупной ошибкой была первоначальная продажа библиотеки Н. С. Лескова, с последующим неполным выкупом разошедшихся книг. Некоторые из них, в том числе древнерусские рукописи, и сейчас находятся у библиофилов.

    26 ОГМТ, ф. 8385.

    27Н. С. Лесков по воспоминаниям сына. - "Вестник литературы", 1920, N 4-5, 7.

    28ОГМТ, ф. 8385.

    29Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Кн. 2. 60-е годы. Л., 1931. с. 415, 257, 258.

    30 ОГМТ, ф. 6528.

    31 Примечательно признание Лескова-младшего в его письме Б. М. Другову от 15 декабря 1940 г. о том, что он "с удовольствием пошел бы на составление... новой полной библиографии по Лескову с С. П. Шестериковым: "...он не сделал бы со мной, а я с ним многих ошибок, возможных в каждой единоличной работе" (ОГМТ, ф. 8251).

    32ОГМТ, ф. 34, оф. 8220/1.

    33PO ГБЛ, ф. 369, к. 169, ед. хр. 20.

    34ОГМТ, ф. 6529.

    35ОГМТ, ф. 6534.

    36 Письма А. П. Лескова М. Горькому цитируются по авторизованным копиям А. Н. Лескова (ОГМТ).

    37 Горький М. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 30. М., 1956, с. 582.

    38 ОГМТ, оф. 6549.

    39Дурылин С. Н. Отзыв о сочинении А. Н. Лескова "Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям". 20 мая 1946 г. (копия) - ОГМТ.

    40 До июня 1939 г. А. Н. Лесков жил в Ленинграде на Кирочной ул., дом 5, кв. 6, а затем на Петровской набережной, д. 1/2, кв. 46.

    41 ОГМТ, оф. 8251.

    Вступление
    Часть 1: 1 2 3 4 5 Прим.
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 6: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Прим.
    Часть 7: 1 2 3 4 5 6 7 8 Прим.
    Примечания, условные сокращения
    Ал. Горелов: "Книга сына об отце"
    © 2000- NIV