• Приглашаем посетить наш сайт
    Черный Саша (cherny-sasha.lit-info.ru)
  • Некуда. Книга 1. Глава 22.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания

    ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
    УТРО МУДРЕНЕЕ ВЕЧЕРА

    В одиннадцать часов довольно ненастного зимнего дня, наступившего за бурною ночью, в которую Лиза так неожиданно появилась в Мереве, в бахаревской сельской конторе, на том самом месте, на котором ночью спал доктор Розанов, теперь весело кипел не совсем чистый самовар. Около самовара стояли четыре чайные чашки, чайник с обделанным в олово носиком, молочный кубан с несколько замерзшим сверху настоем, бумажные сверточки чаю и сахару и связка баранок. Далее еще что-то было завязано в салфетке.

    За самоваром сидела Женни Гловацкая, а напротив ее доктор и Помада.

    Женни хозяйничала.

    Она была одета в темнокоричневый ватошник, ловко подпоясанный лакированным поясом и застегнутый спереди большими бархатными пуговицами, нашитыми от самого воротника до самого подола; на плечах у нее был большой серый платок из козьего пуха, а на голове беленький фламандский чепчик, красиво обрамлявший своими оборками ее прелестное, разгоревшееся на морозе личико и завязанный у подбородка двумя широкими белыми лопастями. Густая черная коса в нескольких местах выглядывала из-под этого чепца буйными кольцами.

    Евгения Петровна была восхитительно хороша в своем дорожном неглиже, и прелесть впечатления, производимого ее присутствием, была тем обаятельнее, что Женни нимало этого не замечала.

    Прелесть эту зато ясно ощущали доктор и Помада, и влияние ее на каждом из них выражалось по-своему.

    Евгения Петровна приехала уже около полутора часа назад и успела расспросить доктора и Помаду обо всем, что они знали насчет неожиданного и странного прибытия Лизы.

    Сведения, сообщенные ими, разумеется, были очень ограничены и нимало не удовлетворили беспокойного любопытства девушки.

    Теперь уже около получаса они сидели за чаем и все молчали.

    Женни находилась в глубоком раздумье; молча она наливала подаваемые ей стаканы и молча передавала их доктору или Помаде.

    Помада пил чай очень медленно, хлебая его ложечкою, а доктор с каким-то неестественным аппетитом выпивал чашку за чашкою и давил в ладонях довольно черствые уездные баранки.

    — Хорошо ли это, однако, что она так долго спит? — спросила, наконец, шепотом Женни.

    — Ничего, пусть спит, — отвечал доктор и опять подал Гловацкой опорожненную им чашку.

    В контору вошла птичница, а за нею через порог двери клубом перекатилось седое облако холодного воздуха и поползло по полу.

    — Лекаря спрашивают, — проговорила птичница, относясь ко всей компании.

    — Кто? — спросил доктор.

    — Генеральша прислали.

    — Что ей?

    — Просить велела беспременно.

    — Что бы это такое? — проговорил доктор, глядя на Помаду.

    Тот пожал в знак совершенного недоумения плечами и ничего не ответил.

    — Скажи, что буду, — решил доктор и махнул бабе рукою на дверь.

    Птичница медленно повернулась и вышла, снова впустив другое, очередное облако стоявшего за дверью холода.

    — Больна она, что ли? — спросил доктор.

    — Не знаю, — отвечал Помада.

    — Ты же вчера набирал там вино и прочее.

    — Я у ключницы выпросил.

    За тонкою тесовою дверью скрипнула кровать.

    Общество молча взглянуло на перегородку и внимательно прислушивалось.

    Лиза кашлянула и еще раз повернулась.

    Гловацкая встала, положила на стол ручник, которым вытирала чашки, и сделала два шага к двери, но доктор остановил ее.

    — Подождите, Евгения Петровна, — сказал он. — Может быть, это она во сне ворочается. Не мешайте ей: ей сон нужен. Может быть, за все это она одним сном и отделается.

    Но вслед за сим Лиза снова повернулась и проговорила:

    — Кто там шепчется? Пошлите ко мне, пожалуйста, какую-нибудь женщину.

    Гловацкая тихо вошла в комнату.

    — Здесь лампада гаснет и так воняет, что мочи нет дышать, — проговорила Лиза, не обращая никакого внимания на вошедшую.

    Она лежала, обернувшись к стене.

    Женни встала на стул, загасила догоравшую лампаду, а потом подошла к Лизе и остановилась у ее изголовья.

    Лиза повернулась, взглянула на своего друга, откинулась назад и, протянув обе руки, радостно воскликнула:

    — Женька! какими судьбами?

    Подруги несколько раз кряду поцеловались.

    — Как ты это узнала, Женька? — спрашивала между поцелуями Лиза.

    — Мне дали знать.

    — Кто?

    — Доктор записку прислал.

    — А ты и приехала?

    — А я и приехала.

    — Гадкая ты, моя ледышка, — с навернувшимися на глазах слезами сказала Лиза и, схватив Женину руку, жарко ее поцеловала.

    Потом обе девушки снова поцеловались, и обе повеселели.

    Ну, чаю теперь хочешь?

    — Давай, Женни, чаю.

    — А одеваться?

    — Я так напьюсь, в постели.

    — А мужчины? — прошептала Женни.

    — Что ж, я в, порядке. Зашпиль мне кофту, и пусть придут.

    — Господа! — крикнула она громко. — Не угодно ли вам прийти ко мне. Мне что-то вставать не хочется.

    — Очень, очень угодно, — отвечал, входя, доктор и поцеловал поданную ему Лизою руку.

    За ним вошел Помада и, по примеру Розанова, тоже приложился к Лизиной ручке.

    — Вот теплая простота и фамильярность! — смеясь, заметила Лиза, — патриархальное лобызание ручек!

    — Да; у нас по-деревенски, — ответил доктор.

    Помада только покраснел, и голова потянула его в угол.

    Женни вышла в контору налить Лизе чашку чаю.

    — Ну, а здоровье, кажется, слава богу, нечего спрашивать? — шутливо произнес доктор.

    — Кажется, нечего: совсем здорова, — отвечала Лиза.

    — Дайте-ка руку.

    Лиза подала руку.

    — Ну, передразнитесь теперь.

    Лиза засмеялась и показала доктору язык.

    — Все в порядке, — произнес он, опуская ее руку, — только вот что это у вас глаза?

    — Это у меня давно.

    — Болят они у вас?

    — Да. При огне только.

    — Отчего же это?

    — Доктор Майер говорил, что от чтения по ночам.

    — И что же делал с вами этот почтенный доктор Майер?

    — Не велел читать при огне.

    — А вы, разумеется, не послушались?

    — А я, разумеется, не послушалась.

    — Напрасно, — тихо сказал Розанов и встал.

    — Куда вы? — спросила его Женни, входившая в это время с чашкою чаю для Лизы.

    — Пойду к Меревой. Мое место у больных, а не у здоровых, — произнес он с комическою важностью на лице и в голосе.

    — Когда бывает вам грустно, доктор? — смеясь, спросила Гловацкая.

    — Всегда, Евгения Петровна, всегда, и, может быть, теперь более, чем когда-нибудь.

    — Этого, однако, что-то не заметно.

    — А зачем же, Евгения Петровна, это должно быть заметно?

    — Да так... прорвется...

    — Да, прорваться-то прорвется, только лучше пусть не прорывается. Пойдем-ка, Помада!

    — Куда ж вы его уводите?

    — А нельзя-с; он должен идти читать свое чистописание будущей графине Бутылкиной. Пойдем, брат, пойдем, — настаивал он, взяв за рукав поднявшегося Помаду, — пойдем, отделаешься скорее, да и к стороне. В город вместе махнем к вечеру.

    Девушки остались вдвоем.

    Долго они обе молчали.

    Спокойствие и веселость снова слетели с лица Лизы, бровки ее насупились и как будто ломались посередине.

    Женни сидела, подперши голову рукою, и, не сводя глаз, смотрела на Лизу.

    — Что ж такое было? — спросила она ее наконец. — Ты расскажи, тебе будет легче, чем так. Сама супишься, мы ничего не понимаем: что это за положение?

    Лиза молчала.

    — История была? — спросила спустя несколько минут Гловацкая.

    — Да.

    — Большая?

    — Нет.

    — Скверная?

    — То есть какая скверная? В каком смысле?

    — Ну, неприятная?

    — Да, разумеется, неприятная.

    — У вас дома?

    — Нет.

    — Где же?

    — У губернатора на бале.

    — Ты была на бале?

    — Была. Это третьего дня было.

    — Ну, и что ж такое?

    — И вышла история.

    — Из-за чего же?

    — Из-за вздора, из глупости, из-за тебя, из-за чего ты хочешь... Только я об этом нимало не жалею, — добавила Лиза, подумав.

    — И из-за меня!

    — Да, и из-за тебя частию.

    — Ну, говори же, что именно это было и как было.

    — Я ведь тебе писала, что я довольно счастлива, что мне не мешают сидеть дома и не заставляют являться ни на вечера, ни на балы?

    — Ну, писала.

    — Недавно это почему-то вдруг все изменилось. Как начались выборы, мать решила, что мне невозможно оставаться дома, что я непременно должна выезжать. По этому поводу шел целый ряд отвратительно нежных трагикомедий. Чтобы все кончить, я уступила и стала ездить. Третьего дня злая-презлая я поехала на бал с матерью и с Софи. Одевая меня, мне турчала в голову няня, и тут, между прочим, я имела удовольствие узнать, что мною «антересуется» этот молодой богач Игин. Дорогою мать запела. Пела, пела и допелась опять до Игина. Злость меня просто душила. Входим: в дверях встречают Канивцов и Игин. Канивцов за Софи, а тот берется за меня. Мне стало скверно, я ему сказала какую-то дерзость. Он отошел. Зовет меня танцевать — я не пошла. Мать выговор. Я увидала, что в одной зале дамы играют в лото, и уселась с ними, чтобы избавиться от всевозможных приглашений. Мать совсем надулась. «Иди, говорит, порезвись, потанцуй». Я поблагодарила и говорю, что я в выигрыше, что мне очень везет, что я хочу испытать мое счастье. Мать еще более надулась. Перед ужином я отошла с Зининым мужем к окну; стоим за занавеской и болтаем. Он рассказывал, как дворяне сговаривались забаллотировать предводителя, и вдруг все единогласно его выбрали снова, посадили на кресла, подняли, понесли по зале и, остановясь перед этой дурой, предводительшей, которая сидела на хорах, ни с того ни с сего там что-то заорали, ура, или рады стараться.

    — Ты сошлась с Зининым мужем? — спросила Женни.

    — Да. Он совсем не дурной человек и поумнее многих. Ну, — продолжала она после этого отступления, — болтаем мы стоя, а за колонной, совсем почти возле нас, начинается разговор, и слышу то мое, то твое имя. Это ораторствовал тот белобрысый губернаторский адъютант: «Я, говорит, ее еще летом видел, как она только из института ехала. С нею тогда была еще приятельница, дочь какого-то смотрителя. Прелесть, батюшка, рассказывает, что такое. Белая, стройная, коса, говорит, такая, глаза такие, шея такая, а плечи, плечи...»

    Женни вспыхнула и прошептала:

    — Какой дурак!

    — Ну, словом, точно лошадь тебя описывает, и вдобавок, та, говорит, совсем не то, что эта; та (то есть ты-то) совсем глупенькая... Фу, черт возьми! — думаю себе, что же это за наглец. А Игин его и спрашивает (он все это Игину рассказывал): «А какого вы мнения о Бахаревой?» — «Так, говорит, девочка ничего, смазливенькая, годится». Слышишь, годится? Годится! Ну, знаешь, что это у них значит, на их скотском языке... Это подлость... «А об уме ее, о характере что вы думаете?» — опять спрашивает Игин. «Ничего; она, говорит, не дура, только избалована, много о себе думает, первой умницей себя, кажется, считает». — И сейчас же рассуждает: «Но ведь это, говорит, пройдет; это там, в институте, да дома легко прослыть умницею-то, а в свете, как раз да два щелкнуть хорошенько по курносому носику-то, так и опустит хохол». Можешь ты себе вообразить мое положение! Но стою, молчу, а он еще далее разъезжает: «Я, говорит, если бы она мне нравилась, однако, не побоялся бы на ней жениться. Я умею их школить. Им только не надо давать потачки, так они шелковые станут. Я бы ее скоро молчать заставил. Я бы ее то, да я бы ее то заставил делать» — только и слышно... Ну, ничего. — За ужином я села между Зиной и ее мужем и ни с кем посторонним не говорила. И простилась, и вышло все это прекрасно, благополучно. Но уж в передней, стали мы надевать шубы и сапоги, — вдруг возле нас вырастают Игин и адъютант. Народу ужас сколько; ничего не допросишься и не доищешься. Этот болванчик с своими услугами. Приносит шубы и сапоги. Я взяла у него шубу и подаю ее своему человеку: «Подержи, говорю, Алексей, пожалуйста», и сама надеваю. «Отчего ж вы мне не позволили иметь эту честь?» — вдруг обращается ко мне эта мразь. «Какую, говорю, честь?» — «Подать вам шубу». Я совершенно холодно отвечала, что лакейские обязанности, по моему мнению, никому не могут доставить особенной чести. — Нет-таки, неймется! «Зато, говорит, в иных случаях они могут доставить очень большое удовольствие», — и сам осклабляется. Даже жалок он мне тут стал, и я так-таки, совсем без всякой злости, ему буркнула, что «это дело вкуса и натуры». А он, вообрази ты себе, верно тут свою теорию насчет укрощения нравов вспомнил; вдруг принял на себя этакой какой-то смешной, даже вовсе не свойственный ему, серьезный вид и этаким, знаешь, внушающим тоном и так, что всем слышно, говорит: «Извините, mademoiselle, я вам скажу франшеман, 1что вы слишком резки». Мне припомнился в эту секунду весь его пошлый разговор и хвастовство. Вся кровь моя бросилась в лицо, и я ему также громко ответила: «Извините меня, monsieur, я тоже скажу вам франшеман, что вы дурак».

    И слушательница и рассказчица разом расхохотались.

    — Ай-ай-ай! — протянула Гловацкая, качая головой.

    — Да, айкай сколько угодно.

    — Да как же это ты, Лиза?

    — А что же мне было делать? — раздражительно и с гримасой спросила Бахарева.

    — Могла бы ты иначе его остановить.

    — Так лучше: один прием, и все кончено, и приставать более не будет.

    Женни опять покачала головой и спросила:

    — Ну, а дальше что же было?

    — А дальше дома были обмороки, стенания, крики «опозорила», «осрамила», «обесчестила» и тому подобное. Даже отец закричал и даже...

    Лиза вспыхнула и добавила дрожащим голосом:

    — Даже — толкнул меня в плечо. Потом я целую ночь проплакала в своей комнате; утром рано оделась и пошла пешком в монастырь посоветоваться с теткой. Думала упросить тетку взять меня к себе, — там мне все-таки с нею было бы лучше. Но потом опять пришло мне на мысль, что и там сахар, хоть и в другом роде, да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский мужик Сергей едет. — Овес, что ли, провозил. — Я села в сани Да вот и приехала сюда. Только чуть не замерзла дорогой, — даже оттирали в Покачалове. Одета была скверно. Но ничего, — это все пройдет, а уж зато теперь меня отсюда не возьмут.

    — Ты здесь решила жить?

    — Решила.

    — Одна?

    — Да, до лета, пока наши в городе, буду жить одна.

    — Что ж это такое, мой милый доктор, значит? — выслав всех вон из комнаты, расспрашивала у Розанова камергерша Мерева.

    — А ничего, матушка, ваше превосходительство, не значит, — отвечал Розанов. — Семейное что-нибудь, разумеется, во что и входить-то со стороны, я думаю, нельзя. Пословица говорится: «свои собаки грызутся, а чужие под стол». О здоровье своем не извольте беспокоиться; начнется изжога — магнезии кусочек скушайте, и пройдет, а нам туда прикажите теперь прислать бульонцу да кусочек мяса.

    — Как же, как же, я уж распорядилась.

    — Вот русская-то натура и в аристократке, а все свое берет! Прежде напой и накорми, а тогда и спрашивай.

    — Ну, уж ты льстец, ты наговоришь, — весело шутила задобренная камергерша.

    1 Откровенно (франц.)

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания
    © 2000- NIV