• Приглашаем посетить наш сайт
    Ходасевич (hodasevich.lit-info.ru)
  • Некуда. Книга 2. Глава 5.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания

    ГЛАВА ПЯТАЯ
    ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ

    Как только орава гостей хлынула за двери квартиры Рациборского, Ярошиньский быстро повернулся на каблуках и, пройдя молча через зал, гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина.

    Ласковое и внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был серьезен и сух.

    Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому на кучу пепла и сора, сказал:

    — Велите убрать эту мерзость.

    Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в рабочую.

    Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой комнаты.

    — Войдите, — отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.

    Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под бритву остриженную, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко выдававшийся вперед широкий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие бледные губы — о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами — о сильном уме и искушенном тяжелыми опытами прошлом.

    Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.

    Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:

    — Здесь уже заперто.

    Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.

    — Велите ложиться спать лакею, — сказал Ярошиньский, продолжая быстро ходить по комнате и смотря в пол.

    — Михаль! ложись спать, — крикнул по-польски Рациборский в фальшивый отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе, стал снова у печки.

    С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.

    Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно интересен: его длинная черная фигура( с широко раздувающимися длинными полами тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а мрачная печать, лежавшая на его белом лбу, и неслышные шаги по мягкому ковру еще более увеличивали это сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на своих черных, крылообразно раздувающихся фалдах.

    Рациборский стоял молча. Столовые часы мелодически прозвонили три раза.

    — Это все, что я видел? — спросил незнакомец, продолжая ходить и смотреть на свои опущенные к коленям руки.

    — Это все, пан каноник, — отвечал тихо, но с достоинством Рациборский.

    — Странно.

    — Это так есть.

    Опять началось долгое молчание.

    — И другого ничего?

    — Ксендз каноник может мне верить.

    — Я верю, — отвечал каноник и после долгой паузы сказал: — Я желаю, чтобы вы мне изложили, почему вы так действовали, как действуете.

    — Я сходился и наблюдал; более я ничего не мог делать.

    — Почему вы уверены, что, кроме этих господ, нет других удобных людей?

    — Я с ними сходился: здешние почти все в этом роде.

    — В этих родах скажите: они все разно мыслят.

    — Таковы все; у них что ни человек, то партия.

    По тонким губам каноника пробежала презрительная улыбка.

    — Нужно выбрать что-нибудь поэффектнее и поглупее. Эти скоты ко всему пристанут.

    Каноник опять походил и добавил:

    — Арапов и рыжий весьма удобные люди.

    — Фразеры.

    — А что вам до этого? — сказал каноник, остановясь и быстро вскинув голову.

    — С ними ничего нельзя сделать.

    — Отчего?

    — Пустые люди: всех выдадут и все испортят.

    — А вам что за дело?

    — Общество очень скоро поймет их.

    — А пока поймет?

    — Они попадутся.

    — А вам что за дело?

    — И перегубят других.

    — Вам что за дело? Что вам за дело? — спрашивал с ударением каноник.

    Рациборский молчал.

    — Ваше дело не рассуждать, а повиноваться: законы ордена вам известны?

    — Я прошу позволения...

    — Вы должны слушать, молчать.

    — Ксендз каноник Кракувка! — вспыльчиво вскрикнул Рациборский.

    — Что, пан поручик московской службы? — с презрительной гримасой произнес Кракувка, оглянувшись через плечо на Рациборского.

    Рациборский вздохнул, медленно провел рукою по лбу и, сделав шаг на середину комнаты, спокойно сказал:

    — Я прошу извинения.

    — Прощения, а не извинения, — сухо заметил каноник, не обращая никакого внимания на Рациборского.

    — Я прошу прощения, — выговорил молодой человек.

    Каноник не ответил ни слова и продолжал ходить молча.

    — Принесите мне стакан воды с сиропом, — проговорил он через несколько минут.

    Рациборский вышел, и пока он возвратился, Кракувка что-то черкнул карандашом в своем бумажнике.

    — Вы дурно действовали, — начал Кракувка, выпив воды и поставив стакан на стол.

    — Здесь ничего нельзя делать.

    — Неправда; дураков можно заставлять плясать, как кукол. Зачем они у вас собираются?

    — Они любят сходиться.

    — Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собираются у вас?

    — Им кажется, что они делают революцию.

    — Только и умно, что вы тешите их этой обстановкой. Но что они ничего не делают — это ваша вина.

    — Ксендз каноник многого от меня требует.

    — Многого? — с презрением спросил Кракувка. — Они бредят коммунизмом своего народа, да?

    — Да.

    — Так я им завтра дам, что делать, — сказал с придыханием Кракувка.

    — Но и это не все; лучшие, умнейшие из них не пойдут на это.

    — А зачем вам лучшие? Зачем вам этот лекарь?

    — Мне его рекомендовал Арапов.

    — Это очень глупо: он только может мешать.

    — Он знает страну.

    — Надо держать крепче тех, которые меньше знают. У вас есть Арапов, рыжий, этот Пархоменко и капитан, да Райнер, — помилуйте, чего ж вам? А что эти Белоярцев и Завулонов?

    — Трусы.

    — Совсем трусы?

    — Совсем трусы и не глупы.

    — Гм! Ну, этих можно бросить, а тех можно употребить в дело. При первой возможности, при первом случае пустить их. Каждый дурак имеет себе подобных.

    — Райнер не дурак.

    — Энтузиаст и неоплатоник, — это все равно, что и дурак: материал лепкий.

    — Розанов тоже умен.

    — Одолжить его. В чем он нуждается?

    — Он ищет места.

    — Дать ему место. Послезавтра вышлите мне в Петербург его бумаги, — и он может пригодиться. Ваше дело, чтоб он только знал, что он нам обязан. А что это за маркиза?

    — Женщина очень пылкая и благородная.

    — А, это прекрасно.

    — Она «белая».

    — Это все равно.

    — Она ни к чему не годна: только суетится.

    — Надо ее уверить, что она действует.

    — Она это и так думает.

    — И прекрасно. Спутать их как можно больше.

    — Ксендз каноник...

    — Пан поручик!

    — Между ними есть честнейшие люди. Я не смею возражать ничего против всех, но Розанова, Райнера и маркизу... за что же их? Они еще могут пригодиться.

    — Кому? кому? — опять с придыханием спросил каноник. — Этой шизме вы бережете людей. Ей вы их сберегаете?

    — Я не могу-не уважать человеческих достоинств во всяком.

    — Кто хвалит чужое, тот уменьшает достоинства своего.

    — Они также могут содействовать человеческому счастью.

    Каноник остановился посреди комнаты, заложил назад руки и, закинув голову, спросил:

    — Вы веруете в чистоту и благость стремлений общества Иисусова?

    — Свято верую, — отвечал с искренним убеждением Рациборский.

    — Так помните же, — подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, — помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскарада. Помните это!

    — Я помню.

    — Австрия, эта проклятая ракушанка, дает нам приют, а в нашей хваленой России мы хуже жидов.

    — Они не понимают святых забот общества.

    — Так надо, чтоб они их поняли, — произнес, захохотав, Кракувка. — Первый случай, и в ход всех этих дураков. А пока приобретайте их доверие.

    — Это, ксендз каноник, не стоит труда: эти готовы верить всякому и никем не пренебрегают — даже «чертом».

    — И отлично; нет ли еще где жида крещеного?

    — Может быть, найдут.

    — И отлично. Чего же вам? С таким-то материалом не заложить постройки!

    — Я искал других людей.

    — Лучше этих не надо. Полезнее дураков и энтузиастов нет. Их можно заставить делать все.

    — Глупое, — сказал Рациборский.

    — Ничего умного и не надо нам; поручик не стоит au courant 1 с интересами отечества.

    Рациборский грустно молчал.

    Кракувка остановился, посмотрел на него и, медленно подойдя к висевшему над столом женскому портрету, сказал с расстановкой:

    — Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть и никогда не будет женою нерешительного человека.

    Рациборский встрепенулся и взглянул на ксендза умоляющим взором.

    — Дайте мне еще воды, и простимся, — день наступает,— тихо произнес Кракувка.

    Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утро.

    В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому, пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами.

    Главным предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборокого и сообщать обо всем Ярошиньскому, адресуя в Вену, poste-restante, 2 на имя сеньора Марцикани.

    Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice, 3 № 6, для передачи Ярошиньскому.

    При этом Слободзиньскому оставлена некоторая сумма на безнуждное житье в университете.

    В двенадцать часов Рациборский проводил Ярошиньского на петербургскую железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником.

    Едучи с Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск зa границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.

    Эту ночь не спали еще Розанов и Райнер.

    Райнер говорил, что в Москве все ненадежные люди, что он ни в ком не видит серьезной преданности и что, наконец, не знает даже, с чего начинать. Он рассказывал, что был у многих из известных людей, но что все его приняли холодно и даже подозрительно.

    — Это же, — добавлял Райнер, — все деморализовано до конца.

    Райнер очень жалел, что он сошелся с Пархоменко; говорил, что Пархоменко непременно напутает чего-нибудь скверного, и сетовал, что он никому ни здесь, ни в Петербурге, ни в других местах не может открыть глаз на этого человека.

    Вообще Райнер казался как-то разбитым, и при ночном разговоре с Розановым на него будто находили порою столбняки.

    Розанов решительно говорил, что надо все бросить и не возиться; что никаких элементов для революции нет.

    Райнар слушал терпеливо все, что Розанов сообщал ему о настроении народа и провинциального общества, но не мог отказаться от своей любимой идеи произвести со-циально-демократичеокий переворот, начав его с России.

    — Все это так, но мы ведь не знаем, что народ думает, — говорил он.

    — Отчего ж не знаем?

    — Да так. Мы слышим, что он говорит, а не знаем, что он думает.

    О партии московских умеренных Райнер отозвался с сострадательной улыбкой, что на них вовсе нечего рассчитывать.

    — Или кабинетные мумии, или шуты, — говорил он: — та же фраза, та же рисовка, и ничего более. Вот поедемте в воскресенье к маркизе — там разный народ бывает, — увидите сами.

    — Как она так рискует, принимая людей, за которыми, наверное, уже смотрят?

    — Ах, ничем она не рискует! там ничего не делают, только болтают.

    — Она, говорят, всегда была близка с передовыми людьми.

    — Лжет, как мавзолей, — ничему верить нельзя.

    — Так из-за чего же она бьется?

    — Все это эффекты, и ничего более. Да вот присмотритесь, сами увидите, — добавил он и, закрыв глаза, задремал в кресле в то самое время, когда Рациборский подал Кракувке второй стакан воды с морсом.

    На следующее утро Розанов познакомил Райнера с Нечаем и его женою.

    Райнер им очень понравился, а Нечай тоже произвел на него хорошее впечатление.

    Рациборский отдал Розанову визит на другой день после отъезда Кракувки.

    Он был необыкновенно мил, любезен и так деликатно вызвался помочь Розанову в получении пока ординаторского места, что тот и не заметил, как отдал Рациборскому свои бумаги, немедленно уехавшие в Петербург к галицийскому помещику Ярошиньскому.

    Рациборский между слов узнал, что Розанов скоро познакомится с маркизой, и сказал, что ему будет очень приятно с ним там встречаться, что это дом очень почтенный.

    1 На одном уровне (франц.).

    2 До востребования (франц.).

    3 Улица Сен-Сюльпис (франц.).

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания
    © 2000- NIV