• Приглашаем посетить наш сайт
    Сладков (sladkov.lit-info.ru)
  • Некуда. Книга 2. Глава 29.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания

    ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
    ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА ИЗ ПЯТОГО АКТА СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ

    Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не понравилось отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец, объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.

    — Убей, убей отца, матушка; заплати ему за его любовь этим! — говорила Ольга Сергеевна после самой раздирающей сцены по поводу этого предположения.

    Лиза попросила мать перестать, не говорить ничего отцу и в тот же день переехала в семью.

    Егор Николаевич ужасно быстро старел; Софи рыхлела; Ольга Сергеевна ни в чем не изменилась. Только к кошкам прибавила еще левретку.

    Однако, несмотря на первую уступчивость Лизы, трудно было надеяться, что в семье Бахаревых удержится хоть какой-нибудь худой мир, который был бы лучше доброй ссоры. Так и вышло.

    В один прекрасный день в передней Бахаревых показалась Бертольди: она спросила Лизу, и ее проводили к Лизе.

    — Ma chère! Ma chère! — позвала Ольга Сергеевна, когда Бертольди через полчаса вышла в сопровождении Лизы в переднюю.

    Бертольди благоразумно не оглянулась и не отозвалась на этот оклик.

    — Я вас зову, madame, — с провинциальною ядовитостью проговорила Ольга Сергеевна. — Госпожа Бертольди!

    — Что-с? — спросила, глянув через плечо, Бертольди.

    — Я вас прошу не удостоивать нас вашими посещениями.

    — Я вас и не удостоиваю; я была у вашей дочери.

    — Моя дочь пока еще вовсе не полновластная хозяйка в этом доме. В этом доме я хозяйка и ее мать, — отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на свою грудь. — Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня дочери девушки и мне дорога их репутация.

    — Я не съем ее.

    — Бертольди! я никогда не забуду этого незаслуженного оскорбления, которое вы из-за меня перенесли сейчас, — с жаром произнесла Лиза.

    — Я не сержусь на грубость. Прощайте, Лиза; приходите ко мне, — отвечала Бертольди, выходя в двери.

    — Да, я буду приходить к вам.

    — Нет, не будешь, — запальчиво крикнула Ольга Сергеевна.

    — Нет, буду, — спокойно отвечала Лиза.

    — Нет, не будешь, не будешь, не будешь!

    — Отчего это не буду?

    — Оттого, что я этого не хочу, оттого, что я пойду к генерал-губернатору: я мать, я имею всякое право, хоть бы ты была генеральша, а я имею право; слово скажу, и тебя выпорют, да, даже выпорют, выпорют.

    — Полноте срамиться-то, — говорила Абрамовна Ольге Сергеевне, которая, забывшись, кричала свои угрозы во все горло по-русски.

    — Я ее в смирительный дом, — кричала Ольга Сергеевна.

    — Пожалуйста, пожалуйста, — проговорила шепотом молчавшая во все это время Лиза.

    — Мне в этом никто не помешает: я мать.

    — Пожалуйста, отправляйте, — опять шепотом и кивая головою, проговорила Лиза.

    У нее, как говорится, голос упал: очень уж все это на нее подействовало.

    Старик Бахарев вышел и спросил только:

    — Что такое? что такое?

    Ольга Сергеевна застрекотала; он не стал слушать, сейчас же замахал руками и ушел.

    Лиза ушла к себе совершенно разбитая нечаянностью всей этой сцены.

    — Охота тебе так беспокоить maman, — сказала ей вечером Софи.

    — Оставь, пожалуйста, Соничка, — отвечала Лиза.

    — Если ты убьешь мать, то ты будешь виновата.

    — Я, я буду виновата, — отвечала Лиза.

    Проходили сутки за сутками; Лиза не выходила из своей комнаты, и к ней никто не входил, кроме няни и Полиньки Калистратовой.

    Няня не читала Лизе никакой морали; она даже отнеслась в этом случае безразлично к обеим сторонам, махнув рукою и сказав:

    — Ну вас совсем, срамниц этаких.

    Горячая расположенность Абрамовны к Лизе выражалась только в жарких баталиях с людьми, распространявшими сплетни, что барыня поймала Лизу, остригла ее и заперла.

    Абрамовна отстаивала Лизину репутацию даже в глазах самых ничтожных людей, каковы для нее были дворник, кучер, соседские девушки и богатыревский поваренок.

    — А то ничего; у нас по Москве в барышнях этого фальшу много бывает; у нас и в газетах как-то писали, что даже младенца... — начинал поваренок, но Абрамовна его сейчас сдерживала:

    — То ваши московские; а мы не московские.

    — Это точно; ну только ничего. В столице всякую сейчас могут обучить, — настаивал поваренок и получал от Абрамовны подзатыльник, от которого старухиной руке было очень больно, а праздной дворне весьма весело.

    Полиньке Калистратовой Лиза никаких подробностей не рассказывала, а сказала только, что у нее дома опять большие неприятности. Полиньке это происшествие рассказала Бертольди, но она могла рассказать только то, что произошло до ее ухода, а остального и она никогда не узнала.

    Кроме Полиньки Калистратовой, к Лизе допускался еще Юстин Помада, с которым Лиза в эту пору опять стала несравненно теплее и внимательнее.

    Заключение, которому Лиза сама себя подвергла, вообще не было слишком строго. Не говоря о том, что ее никто не удерживал в этом заключении, к ней несомненно свободно допустили бы всех, кроме Бертольди; но никто из ее знакомых не показывался. Маркиза, встретясь с Ольгой Сергеевной у Богатыревой, очень внимательно расспрашивала ее о Лизе и показала необыкновенную терпеливость в выслушивании жалостных материнских намеков. Маркиза вспомнила аристократический такт и разыграла, что она ничего не понимает. Но, однако, все-таки маркиза дала почувствовать, что с мнениями силою бороться неразумно.

    А Варвара Ивановна Богатырева, напротив, говорила Ольге Сергеевне, что это очень разумно.

    — Она очень умная женщина, — говорила Варвара Ивановна о маркизе, — но у нее уж ум за разум зашел; а мое правило просто: ты девушка, и повинуйся. А то нынче они очень уж совки, да не ловки.

    — Да мы, бывало, как идет покойница мать... бывало, духу ее боимся: невестою уж была, а материнского слова трепетала; а нынче... вон хоть ваш Серж наделал...

    — Сын другое дело, ma chere, а дочь вся в зависимости от матери, и мать несет за нее ответственность перед обществом.

    Пуще всего Ольге Сергеевне понравилось это новое открытие, что она несет за дочерей ответственность перед обществом: так она и стала смотреть на себя, как на лицо весьма ответственное.

    Егор Николаевич, ко всеобщему удивлению, во всей этой передряге не принимал ровно никакого участия. Стар уж он становился, удушье его мучило, и к этому удушью присоединилась еще новая болезнь, которая очень пугала Егора Николаевича и отнимала у него последнюю энергию.

    Он только говорил:

    — Не ссорьтесь вы, бога ради не ссорьтесь.

    — Что ты все сидишь тут, Лиза? — говорил он в другое время дочери.

    — Что ж мне, папа, выходить? Выходить туда только для оскорблений.

    — Какие уж оскорбления! Разве мать может оскорбить?

    — Я думаю, папа.

    — Чем? чем она тебя может оскорбить?

    — Да maman хотела меня отправить в смирительный дом, что ж! Я ожидаю: отправляйте.

    — Полно врать, — какой там еще смирительный дом?

    — Я не знаю какой.

    — Ну что там: в сердцах мать что-нибудь сказала, а ты уж и поднялась.

    — Это, папа, может повторяться, потому что я так жить не могу.

    — Э, полно вздор городить!

    Тем это и кончилось; но Лиза ни на волос не изменила своего образа жизни.

    В это время разыгралась известная нам история Розанова.

    Маркиза и Романовны совсем оставили Лизу. Маркиза охладела к Лизе по крайней живости своей натуры, а Романовны охладели потому, что охладела маркиза. Но как бы там ни было, а о «молодом дичке», как некогда называли здесь Лизу, теперь не было и помина: маркиза устала от долгой политической деятельности.

    С отъездом Полиньки Калистратовой круг Лизиных посетителей сократился решительно до одного Помады, через которого шла у Лизы жаркая переписка и делались кое-какие дела.

    У Лизы шел заговор, в котором Помада принимал непосредственное участие, и заговор этот разразился в то время, когда мало способная к последовательному преследованию Ольга Сергеевна смягчилась до зела и начала сильно желать искреннего примирения с дочерью.

    Шло обыкновенно так, как всегда шло все в семье Бахаревых и как многое идет в других русских семьях. Бесповодная или весьма малопричинная злоба сменялась столь же беспричинною снисходительностью и уступчивостью, готовою доходить до самых непонятных размеров.

    Среди такого положения дел, в одно морозное февральское утро, Абрамовна с совершенно потерянным видом вошла в комнату Ольги Сергеевны и доложила, что Лиза куда-то собирается.

    — Как собирается? — спросила, не совсем поняв дело, Ольга Сергеевна.

    — Рано, где тебе, встала сегодня и укладывается.

    Ольга Сергеевна побледнела и бросилась в комнату Лизы.

    — Что это? — спросила она у стоявшей над чемоданом Лизы.

    — Ничего-с, — отвечала спокойно Лиза.

    — Зачем это ты укладываешься?

    — Я сегодня уезжаю.

    — Как уезжаешь? Как ты смеешь уезжать?

    — Увидите.

    — Ах ты, разбойница, — прошипела мать и крикнула: — Егор Николаевич!

    — Не поднимайте, maman, напрасно шуму, — проговорила Лиза.

    — Егор Николаевич! — повторила еще громче Ольга Сергеевна и, покраснев как бурак, села, сложа на груди руки.

    Лиза продолжала соображать, как ей что удобнее разместить по чемодану.

    — Как же это вы одни поедете, сударыня?

    — Это для вас все равно, maman. Я у вас жить решительно не могу: вы меня лишаете общества, которое меня интересует, вы меня грозили посадить в смирительный дом, ну, сажайте. Я с вами не ссорюсь, но жить с вами не могу.

    — Ах, ах, разбойница! ах, разбойница! она не может жить с родителями! Но я за тебя несу ответственность перед обществом.

    — Перед обществом, maman, всякий отвечает сам за себя.

    — Но я, милостивая государыня, наконец, ваша мать! — вскрикнула со стула Ольга Сергеевна. — Понимаете ли вы с вашими науками, что значит слово мать: мать отвечает за дочь перед обществом.

    — Maman, если б вы меня знали...

    — Где мне понимать такую умницу!

    — Положим, и так.

    — Философка, сочинения сочинять будет а мать дура.

    — Я этого не говорю.

    — Еще бы! А я понимаю одно, что я слабая мать; что я с тобою церемонилась; не умела учить, когда поперек лавки укладывалась.

    — Прошлого, maman, не воротишь; но если вас беспокоит ваша ответственность за меня перед обществом, то я вам ручаюсь...

    — Гм! в чем это вы ручаетесь?

    — Я потому и сказала, что вы меня не знаете...

    — Да.

    — Я неспособна...

    — Вы только неспособны к благодарности, к хорошему вы неспособны; к остальному ко всему вы очень способны.

    — Положим, и так, maman. Я только хочу успокоить вас, что вы никогда не будете компрометированы перед обществом.

    — Как! как я не буду компрометирована? А это что?

    Ольга Сергеевна указала на чемодан.

    — Это ничего, maman: я уеду и буду жить честно; вы не будете краснеть за меня ни перед кем.

    — Ах ты, разбойница этакая! — прошептала Ольга Сергеевна, и порывисто бросилась к Лизе.

    Лиза осторожно отвела ее от себя и сказала:

    — Успокойтесь, maman, успокойтесь.

    — Вон, вынимай вон вещи.

    По лестнице поднимался Егор Николаевич.

    — Что это такое? — спрашивал он.

    — Вот вам, батюшка-баловник, любуйтесь на свою балованную дочку! Ох! ох! воды мне, воды... воддды!

    Ольга Сергеевна упала в обморок, продолжавшийся более часа. После этого припадка ее снесли в спальню, и по дому пошел шепот.

    — Чтоб я этого не слыхал более! — строго сказал Лизе отец и вышел.

    — Папа, я решилась, и меня ничто не удержит, — отвечала вслед ему Лиза.

    — И слышать не хочу, — махнув рукой, крикнул Бахарев и ушел в свою комнату.

    Лиза окончила свою работу и села над уложенным чемоданом.

    Вошла няня. Говорила, говорила, долго и много говорила старуха; Лиза ничего не слыхала.

    Наконец ударило одиннадцать часов. Лиза встала, сослала вниз свои вещи и, одевшись, твердою поступью сошла в залу.

    Егор Николаевич сидел и курил у окна.

    — Прощайте, папа, — сказала, подойдя к нему, Лиза.

    Старик не взглянул на нее и ничего не ответил.

    Лиза подошла к двери материной комнаты; сестра ее не пустила к Ольге Сергеевне.

    — Ну, прощай, — сказала Лиза сестре.

    Они холодно поцеловались.

    — Папа, прощайте, я уезжаю, — сказала Лиза, подойдя снова к отцу.

    — Иди от меня, — отвечал старик.

    — Я вас ничем не огорчаю, папа; я не могу здесь жить: я хочу трудиться.

    — Пошла, пошла от меня.

    Лиза поймала и поцеловала его руку.

    — Да что это, однако, за вздор в самом деле, — сказал со слезами на глазах старик. — Я тебе приказываю...

    Лиза молчала.

    — Я тебе приказываю, чтоб это все сейчас было кончено.

    — Не могу, папа.

    — С кем же ты едешь? Без бумаги, без денег едешь?

    — У меня есть мой диплом и деньги.

    — Ты врешь! Какие у тебя деньги? Что ты врешь!

    — У меня есть деньги; я продала мой фермуар.

    — Боже мой! фермуар, такой прелестный фермуар! — застонала, выходя из дверей гостиной Ольга Сергеевна. — Кто смел купить этот фермуар?

    — Этот фермуар мой, maman; он принадлежал мне, и я имела право его продать. Его мне подарила тетка Агния.

    — Фамильная вещь, боже мой! наша фамильная вещь! — стонала Ольга Сергеевна.

    Лизе становилось все тяжелее, а часовая стрелка безучастно заползала за половину двенадцатого.

    — Прощай, — сказала Лиза няне.

    Абрамовна стояла молча, давая Лизе целовать себя в лицо, но сама ее не целовала.

    — Оставаться! — крикнул Егор Николаевич, — иначе... я велю людям...

    — Папа, насильно вы можете приказать делать со мною все, что вам угодно, но я здесь не останусь, — отвечала, сохраняя всю свою твердость, Лиза.

    — Мы поедем в деревню.

    — Туда я вовсе ни за что не поеду.

    — Как не поедешь? Я тебе велю.

    — Связанную меня можете везти всюду, но добровольно я не поеду. Прощайте, папа.

    Лиза опять подошла к отцу, но старик отвернул от нее руку.

    — Варварка! варварка! убийца! — вскрикнула, падая, Ольга Сергеевна.

    Лиза, бледная как смерть, повернула к двери.

    Мимоходом она еще раз обняла и поцеловала Абрамовну.

    Старуха вынула из-под шейного платка припасенный ею на этот случай небольшой, образочек в серебряной ризе и подняла его над Лизой.

    — Дай сюда образ! — крикнул, сорвавшись с места, Егор Николаевич. — Дай я благословлю Лизавету Егоровну, — и, выдернув из рук старухи икону, он поднял ее над головой своею против Лизы и сказал:

    — Именем всемогущего бога да будешь ты от меня проклята, проклята, проклята; будь проклята в сей и в будущей жизни.

    С этими словами старик уронил образ и упал на первый стул.

    Лиза зажала уши и выбежала за двери.

    Минут десять в зале была такая тишина, такое мертвое молчание, что, казалось, будто все лица этой живой картины окаменели и так будут стоять в этой комнате до скончания века. По полу только раздавались чокающие шаги бродившей левретки.

    Наконец Егор Николаевич поднял голову и крикнул:

    — Лошадь, скорее лошадь.

    Через десять минут он почти вскачь несся к петербургской железной дороге.

    При повороте на площадь старик услышал свисток.

    — Гони! — крикнул он кучеру.

    Лошадь понеслась вскачь.

    Егор Николаевич бросился на крыльцо вокзала.

    В эту же минуту раздалось мерное пыхтенье локомотива, и из дебаркадера выскочило и понеслось густое облако серого пара.

    Поезд ушел.

    Егор Николаевич схватился руками за перила и закачался. Мимо его проходили люди, жандармы, носильщики, — он все стоял, и в глазах у него мутилось. Наконец мимо его прошел Юстин Помада, но Егор Николаевич никого не видал, а Помада, увидя его, свернул в сторону и быстро скрылся.

    «Воротить!» — хотелось крикнуть Егору Николаевичу, но он понял, что это будет бесполезно, и тут только вспомнил, что он даже не знает, куда поехала Лиза.

    Ее никто не спросил об этом: кажется, все думали, что она только пугает их.

    Из оставшихся в Москве людей, известных Бахаревым, все дело знал один Помада, но о нем в это время в целом доме никто не вспомнил, а сам он никак не желал туда показываться.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания
    © 2000- NIV