• Приглашаем посетить наш сайт
    Спорт (www.sport-data.ru)
  • Некуда. Книга 1. Глава 27.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания

    ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
    КАДРИЛЬ В ДВЕ ПАРЫ

    Лиза крепко пожала докторову руку, встретив его на другой день при входе в залу Гловацких. Это было воскресенье и двунадесятый праздник с разрешением рыбы, елея, вина и прочих житейских льгот.

    — Доктор! — сказала Лиза, став после чаю у одного окна. — Какие выводы делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того, что вы встречаете в вашей жизни, кажется очень богатой самыми разнообразными столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому что меня это очень занимает.

    — Да какие ж выводы, Лизавета Егоровна? Если б я изобрел мазь для ращения волос, — употребляю слово мазь для того, чтобы не изобресть помаду при Помаде, — то я был бы богаче Ротшильда; а если бы я знал, как людям выйти из ужасных положений бескровной драмы, мое имя поставили бы на челе человечества.

    — Да, но у вас есть же какая-нибудь теория жизни?

    — Нет, Лизавета Егоровна, и не хочу я иметь ее. Теории-то эти, по моему мнению, погубили и губят людей.

    — Как же, ведь есть теории правильные, верные.

    — Не знаю таких и смею дерзостно думать, что до сих пор нет их.

    Лиза задумалась.

    — Нынешняя теория не гарантирует счастья?

    — Не гарантирует, Лизавета Егоровна.

    — А есть другие?

    — И те не гарантируют.

    — Значит, теории неверны?

    — Выходит, так.

    — А может быть, только люди слишком неспособны жить умнее?

    — Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке, а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы, что им делать.

    — Это так.

    — Так мне кажется. Мы ведь все неумелые.

    Лиза пристально на него посмотрела.

    — Ну, а ваша теория? — спросила она.

    — Я вам сказал: моя теория — жить независимо от теорий, только не ходить по ногам людям.

    — А это не вразлад с жизнью?

    — Напротив, никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем «испытуй и виждь», да и живите.

    — Что ж, по-вашему выйдет, что все заблуждаются?

    — Бедлам, Лизавета Егоровна. Давно сказано, что свет бедлам.

    — Так и мы ведь в этом бедламе, — смеясь, заметила Лиза.

    — И мы тоже.

    — Значит, чем же вернее ваша теория?

    — Вы слыхали, Лизавета Егоровна, про разбойника Прокрусту?

    — Нет, не слыхала.

    — Ну, так я вам расскажу. У Прокрусты была кровать. Кого бы он ни поймал, он клал на эту кровать. Если человек выходил как раз в меру этой кровати, то его спускали с нее и отпускали; если же короток, то вытягивали как раз в ее меру, а длинен, так обрубали, тоже как раз в ее меру. Разумеется, и выходило, что всякого либо повытянут, либо обрубят. Вот и эти теории-то то же самое прокрустово ложе. Они надоедят всем; поверьте, придет время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали свои кровати, люди от них бегать станут. Это уж теперь видно. Мужчины еще туда и сюда. У них дела выдуманного очень много. А женщины, которым главные, простые-то интересы в жизни ближе, посмотрите, в какой они омут их загонят. Либо уж те соскочут да сами такую еще теорию отхватают, что только ахнем.

    — Ну... постойте же еще. Я хотела бы знать, как вы смотрите на поступок этой женщины, о которой вы вчера рассказывали?

    — Это какое-то дикое, противоестественное исступление, которое, однако, у наших женщин прорывается. Бог их знает, как у них там выходит, а выходит. Ухаживает парень за девкой, а она на него не смотрит, другого любит. Вдруг тот ее обманул, она плачет, плачет, да разом в ноги другому. « Отколошмать, просит, ты его, моего лиходея; вымажь ей, разлушнице, дегтем ворота — я тебя, ей-богу, любить стану». И ведь станет любить. На зло ли это делается или как иначе, а уже черта своеобычная, как хотите. — Я на вчерашнюю историю так и смотрю, Лизавета Егоровна, как на несчастье. Потому-то я предпочитаю мою теорию, что в ней нет ни шарлатанства, ни самоуверенности. Мне одно понятно, что все эти теории или вытягивают чувства, или обрубают разум, а я верю, что человечество не будет счастливо, пока не открыто будет средство жить по чистому разуму, не подавляя присущего нашей натуре чувства. Вот почему, что бы со мною ни сталось в жизни, я никогда не стану укладывать ее на прокрустово ложе и надеюсь, что зато мне не от чего станет ни бежать, ни пятиться.

    — Доктор! мы все на вас в претензии, — сказала, подходя к ним, Женни, — вы философствуете здесь с Лизой, а мы хотели бы обоих вас видеть там.

    — Повинуюсь, — отвечал доктор и пошел в гостиную.

    Через несколько минут туда вошла и Лиза.

    Дьякон встал, обнял жену и сказал:

    — Ну-ка, мать дьяконица, побренчи мне для праздника на фортоплясе.

    Духовная чета вышла, и через минуту в зале раздался довольно смелый аккомпанемент, под который дьякон запел:

    Прихожу к тому ручью,
    С милой где гулял я.
    Он бежит, я слезы лью,
    Счастье убежало.
    Томно ручеек журчит,
    Делит грусть со мною,
    И как будто говорит:
    Нет ее с тобою.

    — «Нет ее с тобою», — дребезжащим голосом подтянул Петр Лукич, подходя к старому фортепьяно, над которым висел портрет, подтверждавший, что игуменья была совершенно права, находя Женни живым подобием своей матери.

    Дьяконица переменила музыку и взяла другой, веселый аккорд, под который дьякон тотчас запел;

    В зале жарко, в зале тесно,
    Невозможно там дышать;
    А в саду теперь прелестно
    Пить, гулять и танцевать.

    — Да, теперь там очень прелестно пить, гулять и особенно танцевать по колено в снегу, — острил Зарницын, выходя в залу.

    За ним вышла Женни и Вязмитинов.

    Дьяконица заиграла вальс.

    Дьякон подал руку Евгении Петровне, все посторонились, и пара замелькала по зале.

    — Позвольте просить вас, — отнесся Зарницын, входя в гостиную, где оставалась в раздумье Бахарева.

    Лиза тихо поднялась с места и молча подала свою руку Зарницыну.

    По зале замелькала вторая пара.

    — Папа! — кадриль с вами, — сказала Женни.

    — Что ты, матушка, бог с тобой. У меня уж ноги не ходят, а она в кадриль меня тянет. Вон бери молодых.

    — Доктор, с вами?

    — Помилуйте, Евгения Петровна, я сто лет уж не танцевал.

    — Пожалуйста!

    — Сделайте милость, увольте.

    — Фуй! девушка вас просит, а вы отказываетесь.

    — Юстин Феликсович, вы?

    — Извольте, — отвечал Помада.

    — Лиза, а ты бери Николая Степановича.

    — Нет-с, нет, я, как доктор, забыл уж, как и танцуют.

    — Тем лучше, тем лучше. Смешнее будет.

    — В самом деле, нуте-ка их, пару неумелых, доктора с Николаем Степановичем в кадриль. Так и будет кадриль неспособных, — шутил Петр Лукич.

    — Бери, Лиза. Играйте, душка Александра Васильевна!

    Женни расшалилась.

    Дьяконица сыграла ритурнель.

    — Ангажируйте же, господа! — крикнул Зарницын.

    — Нет, позвольте, позвольте! Это вот как нужно сделать, — заговорил дьякон, — вот мой платок, завязываю на одном уголке узелочек; теперь, господа, извольте тянуть, кто кому достанется. Узелочек будет хоть Лизавета Егоровна. Ну-с, смелее тяните, доктор: кто кому достанется?

    Девушки стояли рядом.

    Отступление было невозможно, всем хотелось веселиться.

    Доктор взял за уголок платка и потянул. На уголке был узелочек.

    — Господа! — весело крикнул дьякон. — По мудрому решению самой судьбы, доктору Розанову достается

    Лизавета Егоровна Бахарева, а Николаю Степановичу Вязмитинову Евгения Петровна Гловацкая.

    Обе пары стали на места. У дверей показались Абрамовна, Паланя и Яковлевич.

    «Черт знает, что это такое!» — размышлял оставшийся за штатом Помада, укладывая в карман чистый платок, которым намеревался обернуть руку.

    Случайности не забывали кандидата.

    — Шэн, шэн! вырабатывайте шэн, Николай Степанович, — кричал Вязмитинову доктор, отплясывая с Лизой.

    Кадриль часто путалась, и, наконец, по милости шэнов, танцоры совсем спутались и стали.

    Все смеялись; всем было весело.

    Женни вспомнила о дьяконице и сказала:

    — Господа, составляйте другую кадриль, я буду играть.

    — Нет, пусти, я, а ты танцуй, — возразила Лиза и села за фортепьяно.

    Зарницын танцевал с Женни, Помада, обернув платком вечно потевшие руки, с дьяконицей.

    Окончив кадриль, Лиза заиграла вальс.

    Зарницын понесся с дьяконицей, а Помада с Женни.

    Доктор подошел к Абрамовне, нагнулся к ее уху, как бы желая шепнуть ей что-то.по секрету, и, неожиданно схватив старуху за талию, начал вертеть ее по зале, напевая: «О мейн либер Августен, Августен, Августен!»

    Лиза едва могла играть. Обернувшись лицом к оригинальной паре, она помирала со смеха, так же как и вся остальная компания.

    Дьякон, выбивая ладонями такт, совсем спустился на пол и как-то пищал от хохота.

    У Лизы от смеха глаза были полны слез, и она кричала:

    — Прах, прах танцует, вот он настоящий-то прах!

    К довершению сцены доктор, таская упирающуюся старуху, споткнулся на Помаду, сбил его с ног, и все втроем полетели на пол.

    Музыка прекратилась. Лиза легла на клавиши, и в целом доме несколько минут раздавалось:

    — Ох! ха, ха, ха! ох, ха, ха, ха!

    Няня была слишком умна, чтобы сердиться, но и не хотела не заявить, хоть шутя, своего неудовольствия доктору. Поднимаясь, она сказала:

    — Вот тебе, вертопрах ты этакой!

    И дала весьма изрядную затрещину подвернувшемуся Юстину Помаде.

    — О, черт возьми, однако что же это такое в самом деле? — вскрикнул Помада, выходя из роли комического лица в балете.

    Общий хохот возобновился.

    — Прости, батюшка, я ведь совсем не тебя хотела, — говорила старуха, обнимая и целуя ни в чем не повинного Помаду.

    За полночь, уже с шапкою в руке, дьякон, проходя мимо фортепьяно, не вытерпел, еще присел и запел, сам себе аккомпанируя:

    Сижу на бекете,
    Вижу все на свете.
    О Зевес! помилуй меня и ее!

    — «О Зевес! помилуй меня и ее!» — подхватили все хором.

    Дьякон допел всю эту песенку с хоральным припевом и, при последнем куплете изменив этот припев в слова: «О Зевес! помилуй Сашеньку мою!», поцеловал у жены руку и решительно закрыл фортепьяно.

    — Полно, набесились, — сказал он.

    Все стали прощаться.

    — Прощайте, — сказал доктор, протягивая руку Бахаревой.

    Лиза ответила:

    — До свидания, доктор, — и пожала его руку так, как женщины умеют это делать, когда хотят рукою сказать: будем друзьями.

    Никто никогда не видал Лизы такою оживленною и детски веселою, как она была в этот вечер.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания
    © 2000- NIV