• Приглашаем посетить наш сайт
    Ходасевич (hodasevich.lit-info.ru)
  • Некуда. Книга 1. Глава 6.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания

    ГЛАВА ШЕСТАЯ
    МОЛОДОЙ ПЕРЕСАДОК

    Большой монастырский колокол гудел и заливался, призывая сестер безмятежного пристанища к вечерней молитве и долгому, праздничному всенощному бдению. По длинным дощатым мосткам, перекрещивавшим во всех направлениях монастырский двор и таким образом поддерживавшим при всякой погоде удобное сообщение между кельями и церковью, потянулись сестры. Много их было под началом матери Агнии. Лиза села у окна в теткиной спальне и глядела на проходившие мимо ее черные фигуры. Шли тихим, солидным шагом пожилые монахини в таких шапках и таких же вуалях, как носила мать Агния и мать Манефа; прошли три еще более суровые фигуры в длинных мантиях, далеко волокшихся сзади длинными шлейфами; шли так же чинно и потупив глаза в землю молодые послушницы в черных остроконечных шапочках. Между последними было много очень, очень молодых существ, в которых молодая жизнь жадно глядела сквозь опущенные глазки. Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизы и Женни, стоявшей тут же за креслом подруги и вместе с нею находившейся под странным влиянием монастырской суеты. Веселый звон колоколов, розовое вечернее небо, свежий воздух, пропитанный ароматом цветов, окружающих каждую келью, и эти черные фигуры, то согбенные и закутанные в черные покрывала, то молодые и стройные, с миловидными личиками и потупленными глазами: все это было ново для наших героинь, и все это располагало их к задумчивости и молчанию. Наконец кончился третий трезвон; две молоденькие послушницы с большими книгами под руками шибко пробежали к церкви, а за дверью матери Агнии чистый, молодой контральт произнес нараспев:

    — Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас.

    — Аминь, — отвечала мать Агния, оканчивавшая прикалывание своего вуаля.

    В дверь вошла молодая, очаровательно милая монахиня и, быстро подойдя к игуменье, поцеловала ее руку.

    — Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади.

    — Хорошо везде, матушка,—отвечала миловидная черница, внимательно осматривая игуменью.

    — Все готово?

    — Уже начал положили.

    — Ну, пойдем, — давай мантию.

    Сестра Феоктиста сняла со стены мантию и накинула ее на плечи игуменьи. Мать Агния была сурово-величественна в этой длинной мантии. Даже самое лицо ее как-то преобразилось: ничего на нем не было теперь, кроме сухости и равнодушия ко всему окружающему миру.

    — Ну, до свидания, дети, — сказала она, подавая руки оставшимся у окна девушкам.

    — А мы разве не пойдем в церковь? — спросила Лиза.

    — Как хотите. Вы устали, служба сегодня долгая будет, оставайтесь дома.

    — Лучше пойдем и мы, постоим сколько нам захочется.

    — Ну хорошо. Позовите Марину и поправьтесь тут, а я сейчас пришлю за вами сестру Феоктисту; она вас проводит в церковь.

    По мосткам опустелого двора шла строгою поступью мать Агния, а за нею, держась несколько сзади ее левого плеча и потупив в землю прелестные голубые глазки, брела сестра Феоктиста.

    — Ах, какая хорошенькая! — сказала Лиза вслед прошедшим монахиням.

    — Чудо что такое! — подтвердила Гловацкая.

    — Это вы про сестру Феоктисту изволите говорить, барышня? — вмешалась весноватая белица, камер-юнгфера матери Агнии.

    — Вот про эту монахиню, — ответила Гловацкая.

    — Это она и есть сестра Феоктиста-с.

    — Прехорошенькая.

    — Это, барышня, в миру красоту-то наблюдают; а здесь все равны, что Феоктиста, что другая какая.

    — Давно она в монастыре?

    — Третий год, матушка; третий год, овдовемши, как в монастырь пошла. Она ведь еще в малом постриге.

    — Что же она тут при тетушке? — спросила Лиза.

    — Так, тетенька любят, чтобы она при них находилась. Адъютантом своим называют ее.

    — Разве она с тетушкой живет?

    — Нет, у нее есть своя полкелья, а только когда в церковь или когда у тетеньки гости бывают, так уж сестра Феоктиста при них.

    — Зачем же это?

    — Так... Тетеньке так угодно.

    — Она знакома была тетушке прежде, что ль?

    — Не могу вам про это доложить, — да нет, вряд, чтобы; была знакома. Она ведь из простых, из города Брянскова, из купецкой семьи. Да простые такие купцы-то, не то чтобы как вон наши губернские или московские. Совсем из простого звания.

    — Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас! — раздалось опять за дверью. Весноватая белица твердо возгласила: «Аминь», — и на пороге показалась сестра Феоктиста.

    — Спаси вас господи и помилуй, — проговорила она; подходя к девушкам и смиренно поддерживая одною рукою полу ряски, а другою собирая длинные шелковые четки с крестом и изящными волокнистыми кистями.

    — Здравствуйте, здравствуйте, — приветливо отвечали в один голос обе девушки.

    Феоктиста добродушно поцеловала обеих и опять поклонилась.

    — Вот вы уже пришли; а мы еще не готовы совсем, — извините нас, пожалуйста.

    Сестра Феоктиста ласково улыбнулась и сказала:

    — Ничего-с: я посижу, подожду, — и она села на кончике дивана.

    — Много мирских в церкви? — спросила сестру Феоктисту продолжавшая торчать здесь белица.

    — Много. Яблоку упасть негде. Очень тесно в храме.

    — Пошлите, пожалуйста, нашу няню, — попросила Лиза белицу, после чего та тотчас же вышла, а вслед за тем появилась Марина Абрамовна.

    Старуха, растопырив руки, несла в них только что выправленные утюгом белые платьица барышень и другие принадлежности их туалета.

    — Одевайтесь, матушки, а то к шапочному разбору придете, — говорила Марина Абрамовна, кладя на стол принесенные вещи.

    Девушки стали одеваться, няня помогала то той, то другой.

    — Дайте я вам помогу, — сказала сестра Феоктиста, положив в угол дивана свои четки.

    Девушки вежливо отклоняли ее услужливость.

    — Нет, что ж такое, я помогу. Разве это трудно?

    И сестра Феоктиста, встряхнув белую крахмальную юбку, набросила ее на Гловацкую.

    — Благодарю вас, душка моя, — отвечала, закрасневшись, девушка и, обернувшись, поцеловала два раза молодую монахиню.

    А монахиня опять заворочалась в накрахмаленных вещах и одевала Женни в то же самое время, как Абрамовна снаряжала Лизу.

    — Как Нынче манишки-то стали шить! Совсем как мужчинская рубашка, — говорила сестра Феоктиста, оправляя надетую на Женни манишку.

    — Вам нравится этот фасон?

    — Нет, я так говорю; легче как будто, а то, бывало, у нас все шнурки да шнурочки.

    — Вы давно в монастыре?

    — Давно. Уж и не помню когда, — отвечала, смеясь, Феоктиста. — Три года уж.

    — И не скучно вам?

    — О чем скучать-то? Спаси господи и помилуй!

    Сестра Феоктиста глубоко вздохнула и в середине двух юниц отправилась в церковь. В церкви была страшная давка и духота. Сестра Феоктиста насилу провела Лизу с Женей вперед к решетке, окружающей амвон, и отошла к особенному возвышению, на котором неподвижно стояла строгая игуменья. Воздух в церкви все более и более сгущался от запаха жарко горящих в огромном количестве восковых свеч, ладана и дыхания плотной толпы молящегося народа. Перед началом стихир мать Агния незаметно кивнула пальцем сестре Феоктисте. Та подошла к ней, сделала поясной поклон и подставила ухо, а потом опять поклонилась тем же поясным поклоном и стала тихонько пробираться к нашим героиням.

    — Мать игуменья беспокоятся за вас, — шепнула она девушкам. — Они велели мне проводить вас домой; вы устали, вас бог простит; вам отдохнуть нужно.

    — Пойдемте, — так же шепотом отвечали обе девушки и стали пробираться вслед за Феоктистою к выходу.

    На дворе стояли густые сумерки.

    — Чаю напьетесь? — спросила сестра Феоктиста, входя на крыльцо кельи.

    — По правде сказать, так всего более спать хочется, — отвечала Лиза.

    — Ну так Христос с вами, спите. Прощайте, гос подь с вами.

    — А нет, зайдите, зайдите, — заговорили девушки.

    — Раздуйте самоварчик, — сказала, входя, сестра Феоктиста. — Ну, так спать? — добавила она, обратись к девицам.

    — Лежать, сестра Феоктиста, — отвечала Лиза.

    — Ну, ложитесь, покатайтесь, поваляйтесь, расправьте косточки, а я вам душепарочки волью.

    — Милая! какая вы милая! — сказала Лиза и крепко, взасос, по-институтски, поцеловала монахиню.

    — Чем так вам мила стала? Голуби вы мои! Раздевайтесь-ка, да на постельку.

    Истомленные дорогою девушки начали спешно разоблачаться.

    — Где же лечь? — спросила Лиза.

    — На постель, на постель, мой; ангел: Тетушка так сказала, — отвечала сестра Феоктиста.

    — Валимся! — проговорила Лиза и, забросив за уши свои кудри, упала на мягкую теткину постель. За нею с краю легла тихо Гловацкая.

    — Ну и отлично. Теперь я подам чайку.

    — Зачем же вы сами, сестра Феоктиста?

    — Да что ж за беда. Я и сама напьюсь с вами.

    Чаек подали, и девушки, облокотясь на подушечки, стали пить. Сестра Феоктиста уселась в ногах, на кровати.

    Девушки, утомленные шестидневной дорогой, очень рады были мягкой постельке и не хотели чаю. Сестра Феоктиста налила им по второй чашке, но эти чашки стояли нетронутые и стыли на столике.

    — Кушайте!

    — Не хочется, — отвечали обе девушки.

    — Ну, почивайте. Всенощная еще не скоро кончится. Часа полтора еще пройдет, почивайте, а я пойду.

    — Нет, посидите с нами, вы ведь тоже устали, там духота такая в церкви.

    — Сестра Феоктиста! Как вы думаете, можно покурить потихоньку?

    — Ох, не знаю, право.

    — Ведь никто не взойдет?

    — Не знаю.

    Лиза спрыгнула с кровати, зажгла папироску и села у печки.

    — Не тянет что-то.

    — Труба, верно, закрыта от грома. Я открою сейчас, — и Феоктиста открыла трубу.

    Женни тоже покурила, и обе девушки снова улеглись.

    — Душно, точно, голова так и кружится, да это ничего, господь подкрепляет, я привыкла уж, — говорила Феоктиста, продолжая прерванный разговор о церковной духоте.

    — Как вы успели привыкнуть так скоро? — спросила, внимательно глядя на сестру Феоктисту, Лиза.

    — М-м... так. Привыкла, потому что здесь ведь хорошо.

    — Чем же хорошо?

    — Тихо так, хорошо.

    Вышла пауза.

    — И вы никогда не скучаете? — спросила Женни.

    — Чего скучать, надо богу молиться, а не скучать.

    — Иногда против воли скучается.

    Сестра Феоктиста вздохнула.

    — Молитвой надо ограждать себя, — проговорила она тихо.

    — А если нельзя молиться? — спросила быстро Лиза.

    — Отчего нельзя?

    — Если не спокоен, расстроен, взволнован.

    — Тут-то и молиться.

    — Вы это на себе испытали когда-нибудь?

    — Как же. Искушения тоже бывают большие и в монастыре.

    — Интриги?

    — Как изволите?

    — Интриги, говорю, есть? Сплетни, ссоры, клеветы, — пояснила Лиза.

    — А! Ну все надо перенесть: на то покаяние, на то монастырь.

    — А есть это все?

    — Как вам сказать? — отвечала Феоктиста с самым простодушным выражением -на своем добром, хорошеньком личике. — Бывает, враг смущает человека, все по слабости по нашей. Тут ведь не то, чтоб как со злости говорится что или делается.

    — А все враг смущает?

    — Все по слабости нашей.

    — Вы зачем пошли в монастырь-то?

    — Как изволите? — переспросила сестра Феоктиста.

    Лиза повторила свой вопрос.

    — Так, пошла да и только.

    — Дурно вам было дома, что ль?

    — М-м... так. Муж помер, дитя померло, тятенька помер, я и пошла.

    — Разве никого больше не оставалось у вас, и состояния никакого не было?

    — Нет, видите, — повернувшись лицом к Лизе и взяв ее за колено, начала сестра Феоктиста: — я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой. Городок наш маленький, а тятенька, на волю откупимшись, тут домик в долг тоже купили, хотели трактирчик открыть, так как они были поваром, ну не пошло. Только приказные судейские когда придут, да и то всё в долг больше, а помещики всё на почтовую станцию заезжали. Так, бывало, и плиты по неделе целой не разводим. Ну я уж была на возрасте, шестнадцатый годок мне шел; матери не было, братец в лакейской должности где-то в Петербурге, у важного лица, говорят, служит, только отцу они не помогали. Известно, в этакой столице, самим им что, я думаю, нужно, .в большом-то доме!

    Феоктиста вздохнула и, помолчав, продолжала:

    — Женихов у нас мало, да и то все глядят на богатеньких, а мы же опять и в мещанство-то только приписались, да и бедность. Очень тятенька покойник обо мне печалился. Ну, а тут, так через улицу от нас, купцы жили, — тоже недавно они в силу пошли, из мещан, а только уж богатые были; всем торговали: солью, хлебом, железом, всяким, всяким товаром. У нас ведь, по нашему маленькому месту, нет этих магазинов, а все вместе всем торгуют. Только были эти купцы староверы... не нашего, значит, закона, попов к себе не принимают, а все без попов. Ну, как там, бог сам знает, как это сделалось, только этот купеческий сын Естифей Ефимыч вздумал ко мне присвататься. Из себя был какой ведь молодец; всякая бы, то есть всякая, всякая у нас, в городе-то, за него пошла; ну, а он ко мне сватался. В доме-то что у них из-за этого было, страсти божьи, как, бывало, расскажут. Мать у него была почтенная старуха, древняя такая и строгая. Я-то тогда девчонка была, ничего этого не понимала. Уж не знаю, как там покойничек Естифей-то Ефимыч все это с маменькой своей уладил, только так о спажинках прислали к тятеньке сватов.

    — Ну?

    — Ну и выдали меня замуж, в церкви так в нашей венчали, по-нашему. А тут я годочек всего один с мужем-то пожила, да и овдовела, Дитя родилось, да и умерло, все, как говорила вам, — тятенька тоже померли еще прежде.

    — А вы в монастырь и пошли?

    — Да и пошла вот.

    — А с мужем вы счастливы были?

    — Известно как замужем. Сама хорошо себя ведешь, так и тебе хорошо. Я ж мужа почитала, и он меня жалел.

    Только свекровь очень уж строгая была. Страсть какие они были суровые.

    — Обижала она вас?

    — Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется, за веру мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из моей дурости. — Жарко каково!— проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.

    — Снимите шапку.

    — И то.

    Феоктиста сняла бархатную шапку, и золотисто-русая коса, вырвавшись из-:под сдерживавшей ее шапки, рассыпалась по черной ряске.

    — Господи! какое великолепие! — вскрикнула Лиза.

    — Что это вы?

    — Смотри, смотри, Женни, какие волосы!

    — Что вы, что вы это, — закрасневшись, лепетала сестра Феоктиста и протянула руку к только что снятой шапке; но Лиза схватила ее за руки и, любуясь монахиней, несколько раз крепко ее поцеловала. Женни тоже неотказалась от этого удовольствия и, перегнув к себе стройный стан Феоктисты,, обе девушки с восторгом целовали ее своими свежими устами.

    — Что это вы? — опять пролепетала монахиня.

    — Какая вы красавица, сестра Феоктиста!

    — Спаси господи и помилуй; что это вам вздумалось! Искушение с вами, с мирскими, право.

    Сестра Феоктиста набожно перекрестилась и добавила:

    — Ну, так вот я уж вам доскажу. Вышедши замуж-то, я затяжелела; «у, брюхом-то мне то того, то другого смерть вот как хочется. А великий пост был: у нас в доме, как вот словно в монастыре, опричь грибов ничего не варили, да и то по середам и по пятницам без масла. Маменька строго это соблюдала. А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да так захочется, что вот просто душенька моя выходит. Я, бывало, это Естифею Ефимычу ночью скажу, а он днем припасет, пронесет мне в кармане, а как спать ляжем с ним, я пологом задернусь на кровати, да и ем. Грех это так есть-то, богу помолимшись, ну а я уж никак стерпеть не могла. Брюхом это часто у женщин бывает. Ну и наказал же меня господь за мои за эти за глупости! Ох-хо-хо!

    Феоктиста утерла слезы, наполнившие длинные ресницы ее больших голубых глаз, и продолжала:

    — В самый в страстной вторник задумалось мне про селянку с рыбой. Вот умираю, хочу селянку с севрюжинкой, да и только. Пришел муж из лавки, легли спать, я ему это и сказываю про свое про хотенье-то. «Что ты, говорит, дура, какие дни! Люди теперь хлеба мало вкушают, а ты что задумала? Молись, говорит, больше, все пройдет». А я вместо молитвы-то целовать его да упрашивать: «Голубчик, говорю, сокол мой ясный, Естифей Ефимыч! уважь ты меня раз, я тебя сто раз уважу». Пристаю к нему: «Ручки, ножки, говорю, тебе перецелую, только уважь, покорми ты меня селяночкой». Знала я, что как пристанешь к нему с лаской, беспременно он тебе сделает. Смотрю, точно уж, говорит: «Только как, говорит, пронести? Пронести никак нельзя». Это и правда. Рыбу там или икру можно как в кармане пронесть, а селянку жидкую, никак нельзя. Так я это в горе и заснула. Утром, гляжу, муж толк меня под бок: «Прибежи, говорит, часов в двенадцать в лавку». Я догадалась, опять-таки его расцеловала. Ох, боже, боже мой, боже мой!..великая я грешница перед тобою!.. Жду не дождусь. Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб к мужу-то идти, да только что хотела поставить ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный. «Что ты, что ты, Герасим? — спрашиваем его с маменькой, а он и слова не выговорит. — Что, мол,, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули». — «Как потонул? где?» — «К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: обломился, обломился, потонул. Побегли, — ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх». Ничего тут уж я и не помню. Побегли к городничему, и городничий сам пришел. «Он, говорит, у меня не был, а был у повара, севрюги кусок принес, просил селянку сварить». Это в трактир-то на-станцию ему нельзя было идти, далеко, да и боязно, встретишь кого из своих, он, мой голубчик, и пошел мне селяночку-то эту проклятую готовить к городническому повару, да торопился, на мост-то далеко, он льдом хотел, грех и случился. Во всем я передо всеми повинилась. Что тут только мне было! Боже мой, господи! Хуже меня по целому городу человека не ставили. И точно, что стоило. А уж свекровь, бывало, как начнет: силы небесные, что только она говорила! И змея-то я, и блудница вавилонская, седящая при водах на звере червленне, — чего только ни говорила она с горя. Разумеется, мать, больно ей было, один сын только, и того лишилась. И не знаю я, как уж это все я только пережила! А только мне даже лучше было, что меня ругала маменька. А тут уж без покойника я родила девочку, — хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала. Как я ей в глаза, она сейчас: «иди, иди, еретица проклятая!» Гонит меня. Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще осерчала: «развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе собирать хочется». Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.

    — А домик ваш?

    — Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.

    — И ничего вам не дают?

    — Нет, на что же мне, я работаю. Мне разве много нужно?

    — Зачем же вы ей отдали?

    — Да пусть. На что мне. Так оставила ей.

    — И тут вам, говорите, хорошо?

    — Хорошо, молюсь да работаю, что ж мне. Конечно, иной раз...

    — Что, скучно?

    — Нет, спаси господи и помилуй! А все вот за эту...за красоту-то, что вы говорите. Не то, так то выдумают.

    — Что ж, кому мешает ваша красота?

    — Да так, неш это по злобе! Так враг-то смущает. Он ведь в мире так не смущает, а здесь, где блюдутся, он тут и вередует.

    — Вам жаль вашего мужа?

    — Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все не смолить мне моего греха.

    — Вы его любили?

    — Как же не любить мужа!

    — А дитя тоже жаль?

    — Не знаю уж, как и сказать, кого больше жаль! Дитя жаль, да все не так, все усну, так забуду, а мужа и во сне-то не забуду. И во сне он меня мучит. Молюсь, молюсь создателю: «Господи, успокой ты его, отжени от меня грех мой». А только усну, только заведу глаза, а он надо мною стоит. Вот совсем стоит. Чувствую, холодный такой, мокрый весь, синий, как известно, утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится, глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой. Просто вот берет меня за плечи, целует, «Феня, говорит, моя, друг мой!»

    ...Сестра Феоктиста остановилась, долго смотрела молча в одну точку темной стены и потом неожиданно, дернув на себе ряску, тревожно проговорила:

    — Кудри его черные вот так по лицу по моему... Ах ты господи! боже мой! Когда ж эти сны кончатся? Когда ты успокоишь и его душеньку и меня, грешницу нераскаянную.

    Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро встала, надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула в двери игуменьиной кельи.

    Книга 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30 31
    Книга 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29 30
    Книга 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25
    Примечания
    © 2000- NIV