• Приглашаем посетить наш сайт
    Блок (blok.lit-info.ru)
  • На ножах. Часть 5. Глава 22.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 5, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"

    Глава двадцать вторая. Объяснение

    В это самое время Глафира Васильевна, затворившись в кабинете Бодростина, беседовала с Гордановым. Она выслушала его отчет о их петербургском житье-бытье во время ее отсутствия, о предприятиях ее мужа, о его сношениях с княгиней Казимирой, о векселях", о Кишенском и проч. Глафира была не в духе после свидания с генералом, но доклад Горданова ее развлек и даже начал забавлять, когда Павел Николаевич представлял ей в комическом виде любовь ее мужа и особенно его предприятия. В самом деле, чего тут только не было: и аэростаты, и газодвигатели, и ступоходы по земле, и времясчислители, и музыкальные ноты-самоучки, и уборные кабинеты для дам на улицах, и наконец пружинные подошвы к обуви, с помощью которых человеку будет стоить только желать идти, а уже пружины будут переставлять его ноги.

    Глафира надо всем этим посмеялась и потом сразу спросила Павла Николаевича о его особенном служении.

    - Ты, кажется, уж очень бравируешь своим положением, - заметила

    она. - Это небезопасно!

    - Нимало. Да обо мне речь впереди, скажи-ка лучше, что ты за птица.

    Мне это становится очень неясным. То мы с тобой нигилистничали...

    - То есть это вы нигилистничали, - перебила его Глафира.

    - Ну ты, вы, мы, они; ты даже все местоимения в своем разговоре перемешала, но кто бы ни нигилистничал, все-таки я думаю, что можно было отдать голову свою на отсечение, что никто не увидит тебя в этой черной рясе, в усменном поясе, верующею в Господа Бога, пророчествующею, вызывающею духов, чертей и дьяволов. И попался я, скажу тебе откровенно, Глафира. Когда ты меня выписала, ты мне сказала, что у меня есть своя каторжная совесть. Да, у меня именно есть моя каторжная совесть; я своих не выдаю, а ты... во-первых, ты меня больше не любишь, это ясно.

    - А во-вторых? - спросила Глафира.

    - А во-вторых, ты имеешь какое-то влечение, род недуга, к этому Подозерову.

    - Ну-с, в-третьих?

    - В-третьих, ты все путаешь и напутала чего-то такого, в чем нет ни плана, ни смысла.

    - Вы, мой друг, очень наблюдательны.

    - А что, разве это неправда?

    - Нет: именно это все правда: я перехитрила и спуталась.

    - Ну да, лукавь как знаешь, а дело в том, что, видя все это, я готов сказать тебе: "Прости, прощай, приют родимый", и позаботиться о себе сам.

    - То есть уехать к Ларе?

    - Нет; не уехать к Ларе. Это могло годиться прежде, но я был такой дурак, что позволил тебе и в этом помешать мне.

    - Поверь, не стоит сожаления.

    - Ну, это мне лучше знать, стоит это или не стоит сожаления, но только я ведь не Висленев; я до конца таким путем не пойду; ты должна мне дать верное ручательство: хочешь или не хочешь ты быть моей женой?

    - Для этого, Павел Николаевич, прежде всего нужно, чтоб я могла быть чьею-нибудь женой. Вы забываете, что я в некотором роде замужем, - проговорила Бодростина, пародируя известные слова из реплики Анны Андреевны в пьесе "Ревизор".

    Но Горданов отвечал ей, что это разумеется само собою, что он очень хорошо понимает необходимость прежде покончить с ее мужем, но не понимает только того, для чего предпринята была эта продолжительная спиритская комедия: поездка в Париж, слоняние по Европе и наконец выдуманная Глафирой путаница в сношениях ее мужа с Казимирой.

    Глафира насупила брови.

    - Я ничего не перемудрила, я иду так, как мне должно идти, - отвечала она, - и поверьте, Павел Николаевич, что у меня совести во всяком случае не меньше, чем у вас, - я говорю, конечно, о той совести, о которой нам с вами прилично говорить.

    - Верю; но скажи мне, когда же ты желаешь сделаться вдовой?

    - Какой нескладный вопрос: разве мое дело выражать эти желания.

    - Но во всяком случае теперь уже можно?

    - Разумеется; и как можно скорей.

    - Здесь?

    - Ни в каком случае; мы уедем туда, к себе, и там.

    - Да, там.

    - А ты можешь ли ехать?

    - Мои дела именно туда-то меня и зовут.

    - Что же это такое, можно узнать?

    - Отчасти можно.

    - Я слушаю.

    - Я только боюсь, что ты расчувствуешься.

    - Пожалуйста, не бойся.

    - Я имею план кое-что сварганить из этого неудовольствия крестьян, из их тяжбы со мною. Понимаешь, тут участие в этом Форова, попа Евангела, покровительство всему этому Подозерова и разные, разные такие вещи... Все это в ансамбле имеет демократический оттенок и легко может быть представлено под известным углом зрения. Притом же и дело наше о дуэли еще не окончено: я докажу, что меня хотели убить, здесь знают об этом, - наконец, что не успел я повернуться, как меня ранили, и потом Висленев, он будет свидетельствовать.

    - Да, ну на Висленева не надейся; сумасшедший свидетель небольшая помощь.

    - Но ведь он не настоящий сумасшедший.

    - Не знаю, как тебе сказать, я психиатрией не занималась; но это дело второстепенной важности. Достаточно того, что мы можем ехать и кончить; а между тем я думаю, что ты по своей каторжной совести все-таки услужил же мне какою-нибудь службой?

    - Надеюсь.

    - Я вам позволила пограбить и запутать моего мужа, но вы уж очень поусердствовали. Скажи же, пожалуйста, неужто в самом деле должно этой госпоже Казимире отдать пятьдесят тысяч или видеть Михаила Андреевича на скамье подсудимых?

    - Нет, я этого не думаю.

    - Ты, конечно, помнишь, что я не хотела доводить дела до такой крайности, да это и расстроило бы все наши планы.

    - У меня есть на нее узда, - проговорил Горданов и, вынув из кармана бумажник, достал оттуда тот вексель, который он отобрал у польского скрипача, отправляя его за границу.

    Глафира пробежала эту бумажку, покраснев, положила ее в карман своего платья и протянула Павлу Николаевичу руку.

    - Поль! - прошептала она, привлекая слегка к себе Горданова, - я буду твоя, твоя, если ты...

    - Условие, - произнес с улыбкой, наклоняясь к ней, Горданов.

    - Да; условие: если ты верен мне, Поль.

    Этот неожиданный вопрос смутил Горданова.

    Глафира это заметила, а ее левый глаз сделался круглым и забегал:

    - Ты изменил мне?! - вскричала она, быстро сорвавшись с места. Горданов спокойно покачал, в знак отрицания, головой. Глафира прочла по его лицу, что он ее не выдал, и, обняв его голову, проворковала ему радостные надежды.

    - Теперь, - сказала она, - мы можем действовать смело, никакие отсрочки нам больше не нужны и никто нам не страшен: Синтянин безвластен; его жена замарана интригой с тобою: фотография, которую ты прислал мне, сослужит нам свою службу; Форов и Евангел причастны к делу о волнении крестьян; Висленев сумасшедший; Подозеров зачеркнут вовсе. Остается одно: чтобы нам не мешал Кюлевейн. С него надо начать.

    - Это пустяки, - отвечал Горданов.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 5, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"
    © 2000- NIV