• Приглашаем посетить наш сайт
    Культура (www.niv.ru)
  • На ножах. Часть 5. Глава 12.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 5, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"

    Глава двенадцатая. В дыму и в искрах

    Глафире немного стоило, однако, труда показать Висленеву всю бесцельность его дальнейшего пребывания за границей, после ее отъезда. Висленев сам знал, что он остается ни при чем, и хотя страх долговой тюрьмы в России был так велик, что испепелял в нем даже самый недуг любви к Глафире, когда Глафира, приняв серьезную мину, сказала ему, что все эти страхи в существе не очень страшны, и что она дает ему слово не только провезти его благополучно чрез Петербург, но даже и увезти к себе в деревню, то Иосаф выразил полное желание ее слушать и сказал:

    - Конечно, я понимаю, что возможно и спастись, потому что в Петербурге я могу никуда не выходить и сидеть, запершись, в какой-нибудь комнате, а в вашей деревне там все эти становые и все прочее в вашей воле, да и к тому же я могу переезжать из уезда в уезд, и меня моя драгоценная супруга не изловит.

    Он даже предался мечтам по этому случаю, как он будет перебегать из бодростинского имения в одном уезде в другое, его же имение, находящееся в другом уезде, и сделается таким образом неуловимым для беспощадной жены своей и ее друга Кишенского; и Иосаф Платонович, уносясь такими мечтами, сделался даже весел и начал трунить над затруднительным положением, в которое он поставит этим коварством несчастных становых; но Глафира неожиданно разбила весь этот хитрый план и разрушила его счастливую иллюзию. Она назвала все это ребяческою полумерой и на место невинной затеи Висленева докончить дни свои в укрывательстве от тюрьмы сказала, что уж пора его совсем освободить от всех этих утеснений и эманципировать его таким благонадежным способом, чтобы он везде свободно ходил и всем показывался, но был бы неуязвим для своих недругов.

    Мысль эта, разумеется, представилась Висленеву очаровательною, но он, считая ее слишком невероятною, опять требовал объяснения, а Глафира ему этого объяснения не давала.

    - Я вам не могу этого рассказать, как я думаю это сделать, но я это сделаю, - отвечала она на его вопрос.

    - Вы это так думаете только или вы в этом уверены?

    - Это иначе не может быть, как я вам говорю.

    - Но в таком случае почему же вы не хотите ничего сказать мне: как вы это сделаете?

    - Потому что вам этого не нужно знать, пока это сделается.

    - Вот тебе и раз: но ведь я же должен быть в чем-нибудь уверен!

    - Ну, и будьте уверены во мне.

    - Гм!.. в вас... Я это слышал.

    - Что?.. разве вы мне не верите?

    - Нет, нет; не то... не то... я вам верю, но ведь... позвольте-с... ведь это все меня довольно близко касается и уж по тому одному я должен... поймите, я должен знать, что вы со мной намерены делать?

    - Нет, вы именно этого не должны.

    - Почему-с? скажите мне разумную причину: почему?

    - Потому что вы... "скверно сотворены".

    - Гм! шутка не ответ.

    - Я и не шучу и мне даже некогда с вами шутить, потому что я сейчас уезжаю, и вот, я вижу, идут комиссионеры за моими вещами и приведен фиакр. Хотите положиться на меня и ехать со мною назад в Россию с твердою верой, что я вас спасу, так идите, забирайте свой багаж и поедем, а не надеетесь на меня, так надейтесь на себя с Благочестивым Устином и оставайтесь.

    В это время в комнату вошли комиссионеры и Глафира им указала на свои упакованные вещи, которые те должны были взять и доставить на железную дорогу.

    - Подождите же, я сейчас притащу свой саквояж, - пусть они и его захватят, - произнес скороговоркой Висленев.

    - Только, пожалуйста, поскорей, а то мы можем опоздать на поезд, - торопила его Глафира.

    - О, не бойтесь, не бойтесь: я в одну минуту! - воскликнул на быстром бегу Висленев и действительно не более как через пять минут явился с пустым саквояжем в одной руке, с тросточкой, зонтиком и пледом - в другой, и с бархотною фуражкой на голове.

    Сдав вещи комиссионерам, он сам сел с Глафирой в фиакр и через час уже ехал с нею в первоклассном вагоне по Северной железной дороге.

    До Берлина они нигде не останавливались, и Жозеф повеселел. Он был доволен тем, что едет с Глафирой рядом в одном и том же классе, и предавался размышлениям насчет того, что с ним должно произойти в ближайшем будущем.

    Он уже давно потерял всякую надежду овладеть любовью Глафиры, "поддавшейся, по его словам, новому тяготению на брак", и даже не верил, чтоб она когда-нибудь вступила с ним и в брак, "потому что какая ей в этом выгода?" Но, размышлял он далее: кто знает, чем черт не шутит... по крайней мере в романах, над которыми я последнее время поработал, все говорят о женских капризах, а ее поведение по отношению ко мне странно... Уж там как это ни разбирай, а оно странно! Она все-таки принимает во мне участие... Зачем же, почему и для чего это ей, если б она мною не интересовалась?.. Гм! Нет, во всем этом я вижу... я вижу ясные шансы, позволяющие мне надеяться, но только одно скверно, что я женат, а она замужем и нам невозможно жениться. Разве тайно... в Молдавии, чтобы поп обвенчал и в книжку нигде не записывал?

    Эта блестящая мысль его посетила ночью, и он тотчас же поспешил сообщить ее Глафире, с предложением повернуть из Берлина в Молдавию и обвенчаться, но Глафира не соблазнилась этим и отвечала:

    - Что же это будет за брак такой!

    - Да отчего же: ведь если это для совести, так там тоже православный священник нас будет венчать.

    - Прекрасный план, - заметила ему, отворачиваясь, Глафира.

    - Ну, а если для положения, - бурчал Висленев, - так тогда уже разумеется...

    - Что? - уронила, глядя в окно, Бодростина.

    - Тогда ничего сделать нельзя, пока Михаил Андреевич жив, - ответил, вздохнув, Висленев.

    - Ну, вот то-то и есть, а есть вещи и еще важнейшие, чем положение: это деньги.

    - Да, деньги, деньги очень важны и делают большой эффект в жизни, - повторил Жозеф слова, некогда сказанные в губернской гостинице Гордановым.

    - А все эти деньги могли бы и должны... быть ваши... то есть ваши, если только...

    При этих словах Глафира еще больше подалась в окно и тотчас же увидала возле своего лица любопытный лик Жозефа, неотступно желавшего знать: в чем дело? какое "если" может разрушить замреявший пред очами души его "большой эффект в жизни"?

    Он так неотступно приставал с этим вопросом к Глафире, что она наконец сказала ему, как бы нехотя, что "если" заключается в том, что значительнейшая доля состояния ее мужа может достаться его племяннику Кюлевейну.

    - Этому кавалерийскому дураку-то? - воскликнул с сознанием огромных своих преимуществ Висленев.

    - Да, этому дураку.

    - Ну, уж это глупость.

    - Глупость, да весьма вероятная и возможная, и притом такая, которой нельзя отвратить.

    - Нельзя?

    - Я думаю.

    Они замолчали и продолжали по-прежнему сидеть друг против друга, глядя в открытое окно, мимо которого свистел ветер и неслись красные искры из трубы быстро мчавшегося локомотива.

    Поезд летел, грохотал и подскакивал на смычках рельсов: Висленев все смотрел на дым, на искры и начал думать: почему не предотвратят этих искр? Почему на трубе локомотива не устроят какого-нибудь искрогасителя? И вдруг встрепенулся, что ему до этого совсем нет никакого дела, а что гораздо важнее найти средство, как бы не досталось все Кюлевейну, и чуть только он пораздумал над этим, как сейчас же ему показалось, что искомое средство есть и что он его даже нашел.

    Жозеф откашлянулся, крякнул раз, крякнул еще и, взглядывая на Глафиру, произнес:

    - А что... если...

    Она молча устремила на него свои глаза и, казалось, желала помочь ему высказываться, но Жозеф ощущал в этом некоторое затруднение: ему казалось, что его голос пал и не слышен среди шума движения, да и притом вагон, покачивая их на своих рессорах, постоянно меняет положение их лиц: они трясутся, вздрагивают и точно куда-то уносятся, как Каин и его тень.

    "Что же, все это вздор, почему не сказать", - думал Висленев и, набрав храбрости, молвил:

    - А что если этого Кюлевейна не станет? Он единственный прямой наследник Михаила Андреевича или есть еще и другие?

    - Я никого другого не знаю, - отвечала грубым контральто Глафира, - но я не понимаю вас, почему это его вдруг не станет?

    - А если его... того?

    И Висленев, сложив кисть левой руки чайничком, сделал вид, как будто что-то наливает; но в это время колесо вагона подпрыгнуло и запищало на переводной стрелке и собеседники, попятясь назад, подались в глубь своих мягких кресел.

    В вагоне, кроме их двух, все спали. Когда поезд остановился у платформы станции, Глафира встала с места. Она оправила юбку своего суконного платья и, насупя брови, сказала Висленеву: "Вы начинаете говорить странные глупости".

    С этим она вышла, и не смевший следовать за нею Жозеф видел из окна, как она быстро, как темный дух, носилась, ходя взад и вперед по платформе. Несмотря на то, что на дворе еще стояли первые числа марта и что ночной воздух под Берлином был очень влажен и прохладен, Бодростина обмахивалась платком и жадно впивала в себя холодные струи свежей атмосферы.

    Висленев это видел и понимал, что путешественница чем-то сильно взволнована, но он этого не приписывал своим словам, до того он сам привык к их ничтожеству, - не соединял он этого и с резким ответом, с которым Глафира вышла из вагона, - это тоже для него была не новость и даже не редкость; но он очень испугался, когда послышался последний звонок и вслед за тем поезд тронулся одновременно с кондукторским свистком, а Глафира не входила.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 5, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"
    © 2000- NIV