• Приглашаем посетить наш сайт
    Замятин (zamyatin.lit-info.ru)
  • Захудалый род. Семейная хроника князей Протозановых.
    Часть 2. Глава 9.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16
    17 18 19 20 21
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16
    Примечания
    Приложения

    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

    Странное и притом не совсем приятное впечатление произвел этот рассказ на бабушку. Ей не нравилось, что во всем этом отдает каким-то чудачеством; и она усомнилась в основательности своей догадки, что имя Червева упомянуто в письме Сперанского с целию сделать ей указание на Мефодия Мироныча.

    Но, подумав немножко, бабушка, однако, пожелала еще расспросить о нем Дон-Кихота.

    Дворянин в это время был близко: он сидел пред княгинею и клал свой пасьянс. Бабушка тотчас же вступила с ним в разговор.

    — Полно тебе шлепать своими картами!— сказала она.— Давай поговорим.

    — А? Поговорим... Хорошо, извольте... О чем поговорим?

    — Ты ведь, разумеется, тоже знал учителя Червева?

    — Что за пустяки! Разумеется, знал.

    — Мне кажется... что Патрикей мне про него что-то вздора наговорил.

    — Ну, разумеется, как же может Патрикей... Разве Патрикей может его понимать? А что вы про него хотите знать?

    — Все.

    — Да я всего и сам не знаю.

    — Ну, говори просто: что он и какого сорта человек?

    — Гм!.. по-моему, он человек первого сорта.

    — С какого края первого?

    — Да, да; вы правы, я не так сказал: он выше первого, он го-человек.

    — Что ты такое несешь?

    — Я говорю, он го-человек; это, я думаю, всякому понятно, что значит.

    — Ну, а вообрази, что мне это непонятно, и говори толком: чем он от других рознится?

    — А чем рознится го-сотерн от простого сотерна: то же вино, да лучше. Он поумнее того, кто сто книг наизусть выучил.

    — Кто это сто книг выучил?

    — Я читал... был такой ученый... я это в книгах читал.

    — Батюшка, да ведь твоих книг, кроме тебя, никто не читывал! Ты объясни проще.

    — Отчего же моих книг не читать? Что они старые, так это ничего не значит; а впрочем, я вам расскажу: это было в Палестине, когда о святой троице спорили.

    — Ну, вон оно куда пошло!

    — Да ведь позвольте, пожалуйста ведь это так-с.. тогда ведь, знаете, в старину, какие люди бывали: учились много, а не боялись ничего.

    — Ну хорошо — бывали и тогда разные люди, а ты не путай, а рассказывай: «В Палестине жил ученый, который выучил наизусть его книг... » Продолжай дальше!

    — Да; а там же, где-то в пещере, жил мудрец. Ученый и захотел показать мудрецу, что он много знает; приходит к нему в пещеру и говорит: «Я сто книг выучил», а мудрец на него посмотрел и отвечал: «Ты дурак».

    — За что же он его так обидел?

    — Да позвольте, вот видите, как вы поспешны: он его совсем не обидел, а хотел его ученость узнать, а ученый как только услыхал, что мудрец его дураком назвал, взял палку и начал мудреца бить.

    — И троица, и науки, и палкой дерутся... Ничего не разберу.

    — Да вы подождите, ведь это вдруг невозможно... Вот когда ученый мудреца отколотил, мудрец и заплакал.

    — Больно, так и мудрец заплачет.

    — Совсем не о том, что больно, а из сожаления.

    — Ничего не понимаю.

    — Слушайте: мудрец заплакал и говорит ученому: «Ах, какой ты бедный, как ты дурно учился», а тот еще хуже рассердился и говорит:

    «Чем я дурно учился: я сто книг выучил».

    А мудрец отвечает:

    «Как же ты сто книг выучил, а одно слово неприятное услыхал, и все их вдруг позабыл и драться стал».

    — Это он остро ему сказал.

    — А как же? «Иди, говорит, теперь снова учись». А Червев что выучил, все постоянно помнит.

    — А его тоже разве на такой манер экзаменовали?

    — Еще бы!

    — И дураком называли?

    — Ну, разумеется: только ведь его кто как хочет обижай, он не обидится и своего достоинства не забудет.

    — Да в чем же его достоинство?

    — Постиг путь, истину и жизнь.

    — Путь, истина и жизнь — это Христос.

    — Он его и постиг.

    Княгиня перестала расспрашивать; ее докладчики ее интересовали, но не удовлетворяли ее любопытства.

    Но каково же было ее удивление, когда те, кому она передала результат своих неудачных разведок о местопребывании Червева, ответили ей, что местопребывание старика уже отыскано чрез Дмитрия Петровича Журавского, который не прерывал с Червевым сношений и знал, что этот антик теперь живет в Курске, где учит грамоте детей и наслаждается дружбою «самоучного мещанина Семенова».

    Княгиня слыхала и про Журавского и про «самоучного мещанина Семенова», которые оба впоследствии получили у нас оригинальную известность: первый как сотрудник Сперанского по изданию законов и потом искреннейший аболиционист, а второй как самоучка-астроном.

    Имена этих двух людей, в особенности имя Дмитрия Журавского, подняли в глазах бабушки значение Червева. Какой-нибудь незначащий человек не мог быть другом страстного любителя науки Семенова, и с ним наверное не пересылался бы письмами Журавский, освободительные идеи которого, впоследствии неуспешно приложенные им в имениях графа Перовского, хотя и держались в секрете, но были немножко известны княгине. К слову о Журавском нелишним считаю сказать, что бабушка никогда не боялась «освобождения» и сама охотно толковала о том, что быт крепостных невыносимо тяжел и что «несправедливость эту надо уничтожить». Правда, княгиня Варвара Никаноровна не думала о таком освобождении крепостных, какое последовало при Александре Втором; это лучшим ее сверстникам не казалось возможным. Журавский, посвятивший крестьянскому вопросу всю свою жизнь и все свои средства, никогда в лучших своих мечтах не дерзал проектировать так, как это сделалось... Великодушный человек этот соглашался еще оставить крестьянина помещичьим работником, но только не рабом.

    По крайней мере так писано в заготовленной Журавским правительству записке, которая ныне, вместе с другими бумагами покойного, хранится у того, кто пишет эти строки. Журавский не мечтал об освобождении крестьян иначе как с долговременною подготовительною полосою, доколе крестьянин и его помещик выправятся умственно и нравственно. Теперь, когда Колумбово яйцо поставлено, все эти примериванья, разумеется, могут казаться очень неудовлетворительными, но тогда и так едва смели думать. Княгиня Варвара Никаноровна, находясь в числе строго избранных лиц небольшого кружка, в котором Журавский первый раз прочел свою записку «О крепостных людях и о средствах устроить их положение на лучших началах», слушала это сочинение с глубочайшим вниманием и по окончании чтения выразила автору полное свое сочувствие и готовность служить его заботам всем, чем она может. Журавский, однако, всех отклонял от участия в этом деле; он надеялся провести все чрез В. Перовского, от имени которого и должна была идти «записка». Но тем не менее все это настолько познакомило княгиню с Журавским, что она не затруднилась обратиться к нему за расспросами о Червеве. Хворый Журавский, с своими длинными золотушными волосами и перевязанным черною косынкою ухом, явился к княгине по ее зову и на ее вопрос о Червеве отвечал:

    — Он человек очень ученый.

    — Какого духа он?— спросила бабушка.

    Собеседник княгини поежился, поправил черную перевязь на своем больном лице и отвечал:

    — Слишком возвышенного.

    — Извините,— молвила бабушка,— я не понимаю, как человек может быть слишком возвышен?

    — Когда он, имея высокий идеал, ничего не уступает условиям времени и необходимости.

    — Червев таков?

    — Да, он таков.

    — Чего ж он хочет?

    — Всеобщего блага народного.

    — Он знает ваши заботы?

    — Да.

    — Вы с ним советовались?.. Извините меня, бога ради, что я вас так расспрашиваю.

    — Ничего-с; да, я с ним советовался, мы с ним были об этом в переписке, но теперь я это оставил.

    — Почему?

    Журавский опять взялся за перевязь.

    — Бога ради... я вас прошу, извините мне мои вопросы, мне это очень нужно!

    — Он нехорошо на меня действует, он очень благоразумен, но все, что составляет цель моей жизни, он считает утопиею... Он охлаждает меня.

    — Он не расположен к этому делу?

    — Нет; но у него очень сильна критика...

    — В чем же он критикует вашу записку?

    — Он вместо ответа надписал просто, что в возможность освобождения по воле владельцев не верит.

    — Во что же он верит?

    — В то, что это сделаем не мы.

    — А кто же?

    — Или сами крестьяне, или самодержавная воля с трона.

    И бабушка и ее собеседник умолкли.

    — Что же?— тихо молвила после паузы княгиня,— знаете, может быть, он и прав.

    — Быть может.

    — Наше благородное сословие... ненадежно.

    — Да, в нем мало благородства,— поспешно оторвал Журавский.

    — И рассудительности,— подтвердила княгиня,— но скажите мне, пожалуйста, почему этот Червев, человек, как говорите, с таким умом...

    — Большим,— перебил Журавский.

    — И с образованием...

    — Совершенным.

    — Почему он живет в таком уничижении?

    Журавский бросил на бабушку недовольный взгляд.

    — Извините,— сказала бабушка.

    — Ничего-с; мне только странно, о чем вы спросили: «Червев в уничижении»... Что же вас в этом удивляет? Он потому и в уничижении, что он всего менее его заслуживает.

    — Это превредно, что у нас быть честным так опасно и невыгодно.

    — Везде так,— буркнул, подвинув свою повязку, Журавский.

    — Нет; у нас особенно не любят людей, которых уважать надо: они нам как бы укором служат, и мы, русские, на этот счет всех хуже; но все-таки... неужто же этот Червев так во всю жизнь нигде не мог места занять?

    — Он был профессором.

    — Я это слышала, но что же... с чем он там не управился?

    — Читал историю, и не годился.

    — Почему?

    — Хотел ее читать как должно...

    — Что выдумал!.. Его отставили?

    — Сменили; он взял другой предмет, стал преподавать философию, его совсем отставили. Он ушел.

    — Зачем же?

    — Нашел, что лучше учить азбуке как должно, чем истории и философии как не надобно.

    — И с тех пор бедствует?

    — Бедствует?.. Не знаю, он ни на что не жалуется.

    — Это удивительный человек.

    — Да, он — человек.

    — Что вы думаете, если я попрошу его взяться за воспитание моих детей?

    — Я думаю, что вы не можете сделать лучшего выбора, если только...

    — Что?.. Вы мне скажите откровенно.

    — Если вы не хотите сделать из ваших сыновей ни офицеров...

    — Нет.

    — Ни царедворцев...

    — О нет, нет, нет,— и бабушка окрестила перед собою на три стороны воздух.

    — А если вы желаете видеть в них людей...

    — Да, да; простых, добрых и честных людей, людей с познаниями, с религией и с прямою душою.

    — Тогда Червев вам клад, но...

    — Что еще?

    — Червев христианин.

    Говорившие переглянулись и помолчали.

    — Это остро,— произнесла тихо княгиня.

    — Да,— еще тише согласился Журавский.

    — Настоящий христианин?

    — Да.

    — Желаю доверить ему моих детей.

    — Я напишу ему.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16
    17 18 19 20 21
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16
    Примечания
    Приложения
    © 2000- NIV