• Приглашаем посетить наш сайт
    Соловьев (solovyev.lit-info.ru)
  • На краю света. Глава 4.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Примечания
    Ранняя редакция

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    Но отступив со своею суровостию от Кириака, я зато напустился на прочих монахов своего монастырька, от коих, по правде сказать, не видал ни Кириакова простодушия и никакого дела на службу веры полезного: живут себе этаким, так сказать, форпостом христианства в краю язычников, а ничего, ленивцы, не делают — даже языку туземному ни один не озаботился научиться.

    Щунял я их, щунял келейно и, наконец, с амвона на них громыхнул словом царя Ивана к преподобному Гурию, что «напрасно-де именуют чернецов ангелами,— нет им с ангелами сравнения, ни какого-либо подобия, а должны они уподобляться апостолам, которых Христос послал учить и крестить!»

    Кириак приходит ко мне на другой день урок давать и прямо мне в ноги:

    — Что ты? что ты?— говорю, подымая его,— учителю благий, тебе это не довлеет ученику в ноги кланяться.

    — Нет, владыко, уж очень ты меня утешил, так утешил, что я и в жизнь не чаял такого утешения!

    — Да чем,— говорю,— божий человек, ты так мною обрадован?

    — А что велишь монахам учиться, да идучи вперед учить, а потом крестить; ты прав, владыко, что такой порядок устроил, его и Христос велел, и приточник поучает: «идеже несть учения души, несть добра». Крестить-то они все могучи, а обучить слову не́тяги.

    — Ну, уж это,— говорю,— ты меня, брат, кажется, шире понял, чем я говорил; этак ведь, по-твоему, и детей бы не надо крестить.

    — Дети христианские другое дело, владыко.

    — Ну да; и предков бы наших князь Владимир не окрестил, если бы долго от них научености ждал.

    А он мне отвечает:

    — Эх, владыко, да ведь и впрямь бы их, может, прежде поучить лучше было. А то сам, чай, в летописи читал — все больно скоро варом вскипело, «понеже благочестие его со страхом бе сопряженно». Платон митрополит мудро сказал: «Владимир поспешил, а греки слукавили,— невежд ненаученных окрестили». Что нам их спешке с лукавством следовать? ведь они, знаешь, «льстивы даже до сего дня». Итак, во Христа-то мы крестимся, да во Христа не облекаемся. Тщетно это так крестить, владыко!

    — Как,— говорю,— тщетно? Отец Кириак, что ты это, батюшка, проповедуешь?

    — А что же,— отвечает,— владыко?— ведь это благочестивой тростью писано, что одно водное крещение невежде к приобретению жизни вечной не служит.

    Посмотрел я на него и говорю серьезно:

    — Послушай, отец Кириак, ведь ты еретичествуешь.

    — Нет,— отвечает,— во мне нет ереси, я по тайноводству святого Кирилла Иерусалимского правоверно говорю. «Симон Волхв в купели тело омочи водою, но сердце не просвети духом, и сниде, и изыде телом, а душою не спогребеся, и не возста». Что окрестился, что выкупался, все равно христианином не был. Жив господь и жива душа твоя, владыко,— вспомни, разве не писано: будут и крещеные, которые услышат «не вем вас», и некрещеные, которые от дел совести оправдятся и внидут, яко хранившие правду и истину. Неужели же ты сие отметаешь?

    Ну, думаю, подождем об этом беседовать, и говорю:

    — Давай-ка,— говорю,— брат, не иерусалимскому, а дикарскому языку учиться, бери указку, да не больно сердись, если я не толков буду.

    — Я не сердит, владыко,— отвечает.

    И точно, удивительно был благодушный и откровенный старик и прекрасно учил меня. Толково и быстро открыл он мне все таинства, как постичь эту молвь, такую бедную и немногословную, что ее едва ли можно и языком назвать. Во всяком разе это не более как язык жизни животной, а не жизни умственной; а между тем усвоить его очень трудно: обороты речи, краткие и непериодические, делают крайне затруднительным переводы на эту молвь всякого текста, изложенного по правилам языка выработанного, со сложными периодами и подчиненными предложениями; а выражения поэтические и фигуральные на него вовсе не переводимы, да и понятия, ими выражаемые, остались бы для этого бедного люда недоступны. Как рассказать им смысл слов: «Будьте хитры, как змии, и незлобивы, как голуби», когда они и ни змеи и ни голубя никогда не видали и даже представить их себе не могут. Нельзя им подобрать слов: ни мученик, ни креститель, ни предтеча, а пресвятую деву если перевести по-ихнему словами шочмо Абя, то выйдет не наша богородица, а какое-то шаманское божество женского пола,— короче сказать — богиня. Про заслуги же святой крови или про другие тайны веры еще труднее говорить, а строить им какую-нибудь богословскую систему или просто слово молвить о рождении без мужа, от девы,— и думать нечего: они или ничего не поймут, и это самое лучшее, а то, пожалуй, еще прямо в глаза расхохочутся.

    Все это мне передал Кириак, и передал так превосходно, что я, узнав дух языка, постиг и весь дух этого бедного народа; и что всего мне было самому над собою забавнее, что Кириак с меня самым незаметным образом всю мою напускную суровость сбил: между нами установились отношения самые приятные, легкие и такие шутливые, что я, держась сего шутливого тона, при конце своих уроков велел горшок каши сварить, положил на него серебряный рубль денег да черного сукна на рясу и понес все это, как выученик, к Кириаку в келью.

    Он жил под колокольнею в такой маленькой келье, что как я вошел туда, так двоим и повернуться негде, а своды прямо на темя давят; но все тут опрятно, и даже на полутемном окне с решеткою в разбитом варистом горшке астра цветет.

    Кириака я застал за делом — он низал что-то из рыбьей чешуи и нашивал на холстик.

    — Что ты это,— говорю,— стряпаешь?

    — Уборчики, владыко.

    — Какие уборчики?

    — А вот девчонкам маленьким дикарским уборчики: они на ярмарку приезжают, я им и дарю.

    — Это ты язычниц неверных радуешь?

    — И-и, владыко! полно-ка тебе все так: «неверные» да «неверные»; всех один господь создал; жалеть их, слепых, надо.

    — Просвещать, отец Кириак.

    — Просветить,— говорит,— хорошо это, владыко, просветить. Просвети, просвети,— и зашептал: «Да просветится свет твой пред человеки, когда увидят добрыя твоя дела».

    — А я вот,— говорю,— к тебе с поклоном пришел и за выучку горшок каши принес.

    — Ну что же, хорошо,— говорит,— садись же и сам при горшке посиди — гость будешь.

    Усадил он меня на обрубочек, сам сел на другой, а кашу мою на скамью поставил и говорит:

    — Ну, покушай у меня, владыко; твоим же добром да тебе же челом.

    Стали мы есть со стариком кашу и разговорились.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Примечания
    Ранняя редакция
    © 2000- NIV