• Приглашаем посетить наш сайт
    Хомяков (homyakov.lit-info.ru)
  • Житие одной бабы. Часть 2. Глава 7

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    VII

    От Прокудиных до Степанова двора было всего с полверсты: только перейти бугорок да лощинку. Настя перебежала бугор и села на снегу в лощинке. Она сегодня не ждала к себе Степана и не знала теперь, как его вызвать; а домой она решилась не возвращаться. Ночь была довольно холодная, и по снегу носилась легкая сероватая пыль: можно было ожидать замяти. Настя крепко прозябла в одной свите и пошла к Степанову двору. В избе еще был свет. Настя потихоньку заглянула в окно. Степан сидел на лавке и подковыривал пенькою детские лапотки. В сенях кто-то стукнул дверью. Настя испугалась, отбежала за амбарчик и оттуда продолжала глядеть на окно. В хуторе было тише, чем в поле, но по улице все-таки мелась снежная пыль. Видно было, что кура разыгрывается. Настя, пожимаясь от стужи, не сводила глаз с освещенного окна Степановой избы. Наконец огонь потух, и в тишине ночи, сквозь завывание ветра, Настя услыхала, как стукнула дверная клямка. Настя в ту же минуту завела песенку и, пропев слова три, замолчала и стала смотреть на ворота.

    — Ктой-то будто запел?— сказал, ворочаясь на лавке, Степанов тесть.

    — Это тебе показалось,— отозвалась старуха, зевая и крестя рот.— Кто теперь станет петь на дворе? Кура курит, вот и кажется бог знает что.

    В избе уснули, а Степан пролез в подворотню, тревожно осмотрелся и кашлянул. Из-за амбара выступила Настя и назвала его по имени.

    — Что такое?— сказал, подскочив к ней, взволнованный Степан.

    — Муж пришел.

    — Что врешь!

    — Пришел.

    — Как же ты ушла?

    — Так, вышла, да и пошла: вот и все.

    — Как же теперь быть?

    — Про то тебе знать: ты мужик. Я куда хочешь пойду, только домой не вернусь.

    — Иззябла ты?

    — Иззябла.

    — Где ж тебе согреться?

    — Ах, да не знаю! Что ты меня спрашиваешь, про что я не знаю.

    — К куму разве!

    — Далеко. Я совсем застыла.

    — Хочешь в овин?

    — Ах, какой ты мудреный! Да веди куда хочешь.

    В овине тоже было холодно, но все-таки не так, как на дворе. Степан распахнул свой тулуп, посадил Настю в колена и закрыл ее полами.

    Стали думать да гадать, что им делать. Степан все гнул на то, чтоб Настя вернулась домой и жила бы кое-как, скрывая все, пока он собьется с средствами и добудет паспорты; а между тем и потеплеет. Насте эта препозиция не понравилась. Она и слушать не хотела.

    — И не говори ты мне этого,— сказала она Степану.— С мужем жить надо, я знаю как, как мужней жене. А я себя делить промеж двух не стану. Не любишь ты меня, так я одна уйду.

    — Да куда ж ты уйдешь?

    — Куда глаза глядят.

    Степану стало жаль Насти. Он любил ее, и хотя казалось ему, что Настя дурит, но он успокоил ее и решился бежать с нею.

    Утром до свету он отправился к куму, а Настя целый день просидела в темной овинной яме, холодная и голодная. Разнесся слух, что Степан пропал и Настя пропала. Варвара тут же решила, что они сбежали вместе. Целый день об этом толковали на хуторах. У Прокудиных в избе все молчали и нехотя отвечали соседям, приходившим расспрашивать, что? да как? да каким манером она вышла? в какую пору и куда пошла?

    — Кабы знали, куда пошла, так и толковать бы не о чем было,— отвечал с нетерпением старик Прокудин.

    Гришка, как дурак, скалил зубы и ничего не говорил, только глупо улыбался; Вукол ездил к кузнецу и к Костиковой жене, но не привез никаких слухов о Насте.

    У Степана в избе ад стоял. Жена его плакала, рыдала, проклинала Настасью, звала мужа «голубем», «другом милым» и толкала сынишку, который, глядя на мать, тоже ревел и кричал: «Тятя! тятя! где наш тятя?»

    В овинной яме ничего этого не было слышно. Настя слышала только по временам сильное биение своего сердца и от холода беспрестанно засыпала. Пробуждаясь, она осторожно подползала к выходу и смотрела, светло ли еще на дворе, и затем опять забивалась в уголок и засыпала. Начало темнеть, Настя с нетерпением ждала Степана и вздрагивала при малейшем шорохе, который производили мыши. «Ну, если придут садить овин?— думала она.— Пропала тогда моя головушка!» Но овин садить не приходили. Всем было не до овина. Наконец совсем стемнело. На дворе была так же ночь, как и в яме. Настя выползла из ямы и стала смотреть вдаль. Ей послышалось, что где-то невдалеке фыркнула лошадь, потом будто скрипнули сани и остановились. Она подумала: «Не меня ли ищут» — и в испуге бросилась в свою яму. Через минуту за овином, с задней стороны, послышались торопливые шаги. Они раздавались все ближе, ближе, и наконец кто-то подошел к овину и спрыгнул в яму. Настя замерла.

    — Где ты?— шепотом спросил Степан.

    — Вот я,— отвечала шепотом же Настя, не оправившаяся от своей тревоги.

    — Скорей!— Степан нашел ее руку и повел.

    — Скорей! скорей иди!— говорил он.

    Настя, спотыкаясь, насилу поспевала за Степаном.

    — Куда ты ведешь меня?— спрашивала она его, задыхаясь от усталости.

    — Иди, после будем говорить,— отвечал Степан, шагая по целому снегу.

    За коноплями, где была выставлена несвоженная пенька, показались сани, запряженные пегою лошадью, и на них сидел человек,

    — Скорей!— крикнул он, завидя Степана с Настею.

    Степан обхватил Настю рукою, и они бегом побежали к саням.

    Добежав до саней, Настя упала на них. Степан тоже прыгнул в сани, а сидевший в них мужик сразу погнал лошадь. Это был Степанов кум Захар. Он был большой приятель Степану и вызвался довезти их до Дмитровки. Кроме того, Захар дал Степану три целковых и шесть гривен медью, тулуп для Насти, старые валенки, кошель с пирогами и старую накладную, которая должна была играть роль паспорта при встрече с неграмотными заставными солдатами. Это было все, чем мог поделиться Захар с своим другом.

    Лошадь у Захара была чудесная: сытая, крепкая и проворная. К утру они, не кормя ни разу, приехали в Дмитровку. У заставы друзья простились. Захар поехал на постоялый двор кормить лошадь, а Степан с Настею отправились в обход города и, выйдя опять на большую дорогу, пошли по направлению к Севску. Решено у них было идти в Николаев, где, слышно, живет много наших беглых, приписаться там и жить под чужими именами. Для осторожности они положили не называть друг друга при людях своими именами. Настасья называла Степана Петром, а он ее Марьею. Дорогою они то шли пешком, то подъезжали, за дешевую плату, на обратных подводах. Таким образом на шестой день к вечеру они добрались до Н— а и остановились ночевать на постоялом дворе у какого-то орловского дворника. В это время в Н— е был полицмейстером толстый полковник, известный необыкновенною ловкостью в преследовании раскольников и беспаспортных. Его знали по целой Черниговской губернии, а в Дубовке, в Новозыбкове, в Клинцах, в Климовом посаде и вообще, где жили русские беспоповцы, его боялись как огня; матери даже детей пугали им, как на Кавказе пугали именем Алексея Петровича Ермолова. У полковника каждый дворник был на отчете, и на заставах стояли солдаты, обязанные спрашивать у всех паспорты. Но как дворникам не всегда была охота допытывать своих гостей, а люди могут проходить в город и не в заставу, а по всякой улице, то полковник от времени до времени делал ночные ревизии по постоялым дворам и забирал всех, кто казался ему подозрительным. От самого Орла до самого Киева спросите любого пешехода, он и теперь еще непременно скажет, что нет строже города как Н— н. «Обойди ты Нежин да пройди умненько Киев, так и свет белый перед тобой откроется,— ступай— посвистывай!» Так говорят до сих пор, хоть нынче уж в Н— не не те порядки, какие были назад тому четыре, пять лет.

    Сделал полковник ночью ревизию в дворе орловского мещанина и забрал на съезжую Степана и Настю. Растерявшаяся и перепуганная Настя спросонья ничего не могла разобрать: мундиры, солдаты, фонари, ничего она не понимала, о чем ее спрашивают, и не помнила, что отвечала. До съезжей их вели рядом с Степаном, но ни о чем не позволяли говорить. Настя была спокойна: она только смотрела в глаза Степану и пожимала ему руку. Они были связаны рука за руку тоненькою веревочкою. Степан был бледен и убит.

    В части их рассадили по разным местам. Настю на женскую половину, а Степана на мужскую. Настя этого не ожидала. Она говорила: «Это мой муж. Не разлучайте меня с мужем». Ее, разумеется, не послушались и толкнули в двери. Она ждала, что днем ее спросят и сведут с Степаном, но ее целый день даже никто и не спросил. Она всех расспрашивала сквозь дверную решетку о Степане, но никто ей ничего не отвечал, а иные из солдат еще посмеивались.

    — Я Степан,— говорил один.

    — Брешет, молодка, он Сидор. Вот я так настоящий Степан.

    — Ну-к что ж, что не Степан! Я хочь не Степан, дак еще лучше Степана разуважу,— отвечал первый, и поднимался хохот. В коридоре хохотали солдаты, а в арестантской две нарумяненные женщины, от которых несло вином и коричневой помадой. Настя перестала спрашивать и молча просидела весь день и вторую ночь.

    На другой день взяли Настю к допросу; после нее допрашивали Степана. Они оба разбились в показаниях, и еще через день их перевели в острог. Идучи с Степаном, Настя уговаривала его не убиваться, Но он совсем был как в воду опущенный и даже не обращал на нее никакого внимания. Это больше всего огорчало Настю, и она не знала ни дня, ни ночи покоя и недели через две поприбытии в острог родила недоношенного, но живого ребенка. Дитя было мальчик.

    Увидев малютку, Настя, кажется, забыла свое горе. Она его не спускала с рук и заворачивала в свою юбку.

    В арестантской казарме было холодно и сыро. С позеленелых стен и с закоптелого потолка беспрестанно падали холодные, грязные капли; вонючие испарения стоявшего в угле деревянного ушата делали атмосферу совсем негодною для дыхания. Ребенка негде было ни выкупать, ни согреть, ни обсушить. Он недолго терпел неприветливую встречу, приготовленную ему во Христе братьями на этом свете: попищал, поморщился и умер. Настя рыдала так, что все арестантки с нею плакали. Когда пришел солдат, чтобы, взять мертвого младенца, Настя схватила трупик, прижала его к себе и не выпускала. Солдат дернул ребенка за ножки. Настя еще крепче прижала дитя и, упав с ним на нары, закрыла его своим телом. Солдат рассердился и ударил Настю. Она не трогалась.

    — Как ты смеешь драться? Ты не смеешь бить женщину. Она больная, а ты ее еще толкаешь! Позови смотрителя!— кричали арестантки.

    — Цыц!— крикнул на них солдат.

    — Что цыц! Нечего. Всех не перебьешь. Позови смотрителя.

    Солдат плюнул и вышел.

    — Смотрителя! смотрителя!— кричали женщины.— Смотрителя, а то будем весь день кричать.

    Стража знала, что если не удовлетворить требования арестанток, то они исполнят свою угрозу и будут кричать, пока не придет смотритель. Позвали смотрителя.

    Чиновник, опытный в обращении с заключенными, пришел в форменном сюртуке и в сопровождении четырех солдат.

    — Что за шум?— крикнул он.

    — Евстафьев бабу обидел, ваше скородие,— отвечало несколько голосов.

    — Чем он ее обидел? Говори одна кто-нибудь!

    Вышла маленькая, черноволосая бабочка из бродяг и рассказала всю историю.

    — Взять мертвеца,— скомандовал смотритель.

    Солдаты взялись за Настю, которая, не поднимаясь с нар, держала под своею грудью мертвого ребенка и целовала его красненькие скорченные ручки.

    — Взять!— повторил опять чиновник.

    Солдаты подняли Настю, развели ей руки и взяли у нее ребенка.

    Она упала в ноги смотрителю и закричала.

    — Тсс!— произнес, топнув ногою, смотритель.

    — Не могу! не могу, говорила Настя, ударяя себя одною рукою в грудь, а другою крепко держалась за полу смотрительского пальто.— Только дайте мне показать его отцу. Хоть мертвенького показать,— захлебываясь рыданиями, просила Настя.

    Смотритель махнул солдату, державшему под рукою завернутого в тряпку ребенка. Солдат сейчас по этому знаку вышел за дверь с своей ношей. Настя выпустила смотрительскую полу и, как бешеная кошка, бросилась к двери; но ее удержали три оставшиеся солдата и неизвестно для чего завели ей назад руки.

    — Злодей! черт! Чтоб тебя гром разбил! Чтоб ты своих детей не взвидел, анафема!— кричала Настя, без слез, дерзко смотря в глаза смотрителю.

    — В карцер ее,— скомандовал смотритель.

    Солдаты вывели Настю за двери. Но, когда они вышли, чиновник, выйдя вслед за арестанткой, отменил свое приказание и велел ее отвести не в карцер, а в больницу.

    Через полчаса смотритель сам зашел в больницу. Настя сидела на полу и рыдала. Койки все были заняты, и несколько больных помещались на соломенных тюфяках на полу.

    Увидев смотрителя, она стала на колени, сложила руки и, горько плача, сказала:

    — Голубчик вы мой! Не сердитесь на меня. Я не помню, что я говорила. Дайте мне... Пустите меня к моему деточке! Дайте мне хоть посмотреть на него, на крошечного!

    Настя опять зарыдала, и нельзя было разобрать за рыданиями, что она еще говорила.

    — Слушай!— произнес смотритель.

    Настя рыдала.

    — Слушай!— повторил он.— Слушай! тебе говорю, а то уйду, если будешь реветь.

    — Нет, нет, я... перестану... не буду... Только пус... пус... пустите меня к ребенку!— говорила шепотом Настя, сдерживая душившие ее рыдания.

    — Не реви, будь смирная, я тогда велю тебя пустить.

    Настя махнула рукою, сжала свою грудь и тем же тихим, прерывающимся голосом отвечала:

    — Да... я... бу... ду смир... смир... смир... ная. Вели... те меня пустить к моему ре... бенку.

    Она сидела смирно и плакала, всхлипывая, как наказанное дитя. Даже глаза ее глядели как-то детски.

    Смотритель посмотрел на Настю и вышел.

    Как только ушел смотритель, Настя бросилась к окну, потом к двери, потом опять к окну. Она хотела что-то увидеть из окна, но из него ничего не было видно, кроме острожной стены, расстилающегося за нею белого снежного поля и ракиток большой дороги, по которой они недавно шли с Степаном, спеша в обетованное место, где, по слухам, люди живут без паспортов. С каждым шумом у двери Настя вскакивала и встречала входившего словами: «Вот я, вот! Это за мною? Это мое дитя там?» Но это все было не за нею.

    Наконец часа через полтора пришел солдат и крикнул: «Бродяга Настасья!»

    Настя вскочила с окна и бросилась к нему, говоря:

    — Это я, я. Скорее, скорей, миленький.

    — Погоди. Поспеешь с козами на торг!— отвечал солдат и не спеша повел Настю в часовню.

    Часовенка, где ставили мертвых, была маленькая, деревянная. Выстроена она была на черном дворе и окрашена серою краской. Со двора острожного ее было совсем не видно. Убранство часовни состояло из довольно большого образа Знамения божией матери, голубого деревянного креста, покрытого белым ручником, да двух длинных скамеек, на которых ставили гробы. Теперь одна из этих скамеек была пуста, а на другой лежал Настин ребенок.

    Настя, вскочив в часовню, бросилась к своему сокровищу, обняла дитя и впилась в него губами.

    А ребенок был такой маленький и худенький. Еще в материной утробе он заморился, и там ему было плохо; там он делил с матерью ее горе и муки. Теперь он лежал твердый, замерзший. На нем уже была надета рубашечка, которую ему сшили и прислали Настины подруги, арестантки бродяжного отделения. А личико у него было синее, сдвинутое в горькую гримасу, с каким-то старческим выражением невыносимой муки. Точно он, взглянув на что-то ужасное, почувствовал ужасную боль, сморщился от этой боли и умер, унося с собою в могилу знак оттиснутой на нем земной муки.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания
    © 2000- NIV