• Приглашаем посетить наш сайт
    Хомяков (homyakov.lit-info.ru)
  • Житие одной бабы. Часть 1. Глава 8

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    VIII

    Костик уехал с барином в Орел. Говорили, что они уехали на целую неделю, а может, и больше. На хуторе все ходило веселее. Барин у них был не лихой человек, и над ним даже не смеялись, потому что он был из духовных, знал народ и умел с ним сделываться. Сначала он, по барыниному настоянию, хотел было произвести две реформы в нравах своих подданных, то есть запретить ребятишкам звать мужиков и баб полуименем, а девкам вменить в обязанность носить юбки; но обе эти реформы не принялись. На первую мужики отвечали, что это делается по простоте, что все у нас друг друга зовут полуименами: Данилка дядя, тетка Аришка и т. п. Либо полуименем, либо по одному отчеству, а полным крещеным именем редко кого называют. А относительно девичьих нарядов сказали, что девки на Гостомле «спокона века» ходили в одних вышитых рубашках и что это ничему не вредит; что умная девка и в одной рубашке будет девкою, а зрячая, во что ее ни одень, прогорит духом.

    — Да не то, ребятушки! а ведь нехорошо смотреть-то на большую девку, как идет в одной рубашке,— говорил барин.

    — А ты, Митрий Семеныч, не гляди, коли нехорошо тебе показывается,— отвечали мужики.

    Так барин отказался от своих реформ и не только сам привык звать мужиков либо Васильичами да Ивановичами либо Данилками, но даже сам пристально смотрел вслед девкам, когда они летом проходили мимо окон в белоснежных рубахах с красными прошвами. Однако на хуторе очень любили, когда барин был в отъезде, и еще более любили, если с ним в отъезде была и барыня. На хуторе тогда был праздник; все ничего не делали: все ходили друг к другу в гости и совсем забывали свои ссоры и ябеды.

    Были сумерки; на дворе опять порошил беленький снежок. Петровна в черной свитке, повязанная темненьким бумажным платочком, вышла с палочкою на двор и, перейдя шероховатую мельничную плотину, зашкандыбала знакомой дорожкой, которая желтоватой полосой вилась по белой равнине замерзшего пруда. За Петровной бежала серая шавка Фиделька и тот рябый кобель, к которому Настя приравнивала своего прежнего жениха, а теперешнего мужа.

    Настя сидела, сложив на коленях руки, в избе Прокудиных. Она была теперь одна-одинешенька: все семейные были на маслобойне, где заводили новый тяжелый сокол1 и где потому нужно было много силы. Она была в своем обыкновенном, убитом состоянии и не заметила, как в избе совсем стемнело и как кто-то вошел в двери и, закашлявшись, прислонился к притолке. Она пришла в себя, когда знакомый старческий голос, прорываясь через удушье, произнес:

    — Где ты, Настя?

    Настя вскрикнула: «Матушка моя родимая!» — бросилась к матери и зарыдала.

    — Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все, что про тебя люди носят да разнашивают.

    Настя плакала на материнской иссохшей груди.

    — Что, дитя мое? Что? Что будем делать-то?— спрашивала Петровна, поправляя волосы, выбившиеся из-под Настиной повязки.

    — Ох! не знаю, матушка,— отвечала Настя, отслонясь от материной груди и утирая свои глаза.

    — Сядем-ка. Смерть я устала... удушье совсем меня задушило,— говорила Петровна, совсем задыхаясь.

    — Зачем ты пришла-то? Измучилась небось.

    — К тебе,— едва выговорила Петровна.— Слухи всё такие, словно в бубны бубнят... каково мне слушать-то! Ведь ты мне дочь. Нешто он, народ-то, разбирает? Ведь он вот что говорит... просто слушать срам. «Хорошо, говорят, Петровна сберегла дочку-то!» Я знаю, что это неправда, да ведь на чужой роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный друг!— договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.

    — Матушка, матушка! зачем же ты меня выдала замуж? Иль я тебя не почитала, не берегла тебя, не смотрела за твоей старостью?

    — Дитя ты мое милое!— пропищала старуха сквозь слезы и еще горче заплакала.

    Сидят обе рядком в темной избе и плачут. Только Настя не рыдала, как мать, а плакала тихо, без звука, покойно плакала. Она словно прислушивалась к старческим всхлипываниям матери и о чем-то размышляла.

    — Змея одна своих детей пожирает,— проговорила Настя, как будто подумала вслух.

    — Что ты говоришь?— спросила Петровна, не расслышавшая слов Насти.

    Настя ничего не отвечала; но, помолчав немного, опять, как бы невольно, проронила:

    — Погубили мою жизнь; продали мое тело, и душеньку мою продадут. Выпхнули на позор, на муку, да меня ж упрекают, на меня ж плачутся.

    Петровна продолжала плакать.

    — Матушка!— крикнула Настасья, вскочив с лавки.

    — Что, моя дочушка?

    — Не рви ты моего сердца своими слезами! И так уж изорвали его и наругались над ним. Говори сразу, чего ты хочешь?

    — Сядь, Настюшка.

    Настя села.

    — Теперь ведь сделанного не воротишь.

    — Ну!

    — Не развенчаешься.

    — Ну!

    — Надо с мужем жить, как бог приказал.

    Настя, бледная, молчала.

    — Родная ты моя!

    — Что?

    — Сними ты с моей старой головы срам-покор; пожалей ты и самое себя!

    — Не приставай!— тихо ответила Настя.

    — Пожалей себя!

    — Пожалею, пожалею, только не приставайте вы ко мне, ради матери божией.

    Заковыляла опять Петровна своею дорожкою, а Настя, стоя на пороге, долго, долго смотрела ей вслед, отерла слезу, вздохнула и воротилась в избу.

    Собрались семейные, поужинали и пошли на ночлег по своим местам; и Настя пошла в свою пуньку.

    «Господи боже мой! чего только они радуются?» — думала Настя, придя на другой вечер в гости к матери.

    А Петровна и невестка Алена не знают, где ее и посадить и чем потчевать. Такие веселые, что будто им кто сто рублей подарил или счастье им какое с неба свалилось. Грустно это было Насте и смешно, но меньше смешно, чем грустно.

    Сама Настя, однако, была покойнее, хотя собственно этот покой был покой человека, которому нечего больше терять и который уже ничего не хочет пугаться. Только она еще будто немножко побледнела в лице, и под глазами у нее провелись синие кружки.

    Потчевали Настю и капустой и медом, но она ничего не хотела есть. Спрашивали ее, отчего мужа с собою не привела, но она ничего на это не отвечала,— «пора ко двору»,— собралась и ушла.

    И стала таким манером Настя жить в свекровом доме, как и другие невестки, и стали ее все уважать и заговорили с ней ласково. С мужем она никогда не говорила, ни при людях, ни без людей. За это на нее иногда серчал свекор, но как она вообще и ни с кем не была разговорчива, то и это на ней не взыскивали. «Молчаливая» да «молчаливая она у нас»; так и оставили. Так прошла масленица, пришел великий пост, Настя ходила говеть, исповедовалась и причащалась. Пришли «со́роки»,2 на дворе стало крепко теплеть. Зима отошла, и белый снег по ней подернулся траурным флером; дороги совсем почернели; по пригоркам показались проталины, на которых качался иссохший прошлогодний полынь, а в лощинах появились зажоры, в которых по самое брюхо тонули крестьянские лошади; бабы городили под окнами из ракитовых колышков козлы, натягивали на них суровые нитки и собирались расстилать небеленые холсты; мужики пробовали раскидывать по конопляникам навоз, брошенный осенью в кучах. Голодные грачи жадно хватали из навоза круглые коричневые комья и, носясь с оглушительным криком над деревнею, оспаривали друг у друга скудную добычу. Письмоводитель станового переносил из избы в избу мертвое тело, явившееся наружу из-под осевшего снега, и собирал с мужиков контрибуцию за освобождение их от вскрытия в их доме позеленевшего трупа. Словом, наступила весна, со всем тем, чем она обыкновенно знаменует свое пришествие к нам на Гостомле.

    Было вербное воскресенье. День был светлый, теплый, солнечный. На дворе так хорошо, что не входил бы под крышу. Небо бледно-голубое, подернуто разорванными белыми облаками; воздух пропитан животворным теплом, и слышен крепкий запах оттаивающей земли и навоза. Над прогалинами вверху заливаются голосистые жаворонки, а на завалинах изб несметными стадами толкутся под обаянием весенних побуждений сладострастные воробьи. Все хочет жить; все собирается жить; все просит жизни. Чуется во всем пора любви, пора темных желаний, томительных, и тоски безграничной для тех, кому не с кем делить ни горя, ни радостей.

    У Прокудиных дома оставалась только одна Домна. Все ушли к церкви, на ярмарку; даже ребятенок старших с собою забрали. А самые младшие со всей деревни собрались на стог кострики и, барахтаясь там, играли в свои ребячьи игры. Настя рано утром пошла навестить кузнечиху Авдотью, которая, поднимая хлебную дежу, надорвалась и лежала нездоровою. Посидела Настя у кузнечихи с часок и пошла домой. Так ей и хорошо было, как она шла полями, и мучительно; даже страшно стало. Пошла она шибче, шибче, а кругом все тихо, только слышно, как трухлый снег подтаивает и оседает. Дорога была тяжелая, потому что нога просовывалась и вязла. Устала Настя и, войдя в избу, села на лавку против самой печки, у которой стряпалась Домна.

    — Аль уморилась?— спросила ее Домна.

    — Уморилась, Домнушка.

    — Что так? Недалече, чай?

    — Недалече, да уморилась. Тяжко больно ходить-то стало.

    — Ты гляди, бабочка, не тяжела ли сама-то стала?— спросила Домна, пристально глядя на Настю.

    — И, бог с тобой! Что только вздумаешь!— проговорила, покраснев, Настя.

    — Что вздумаю! Это, девушка, неш долго?

    — Бог с ними.

    — Дети-то?

    — Да.

    — Ну, ведь там хочешь не хочешь, а уж на то ты баба теперь.

    — Помилуй господи!

    — Аль рожать боишься?

    — Что рожать! Люди рожают, да живы. А хоть бы умереть, так в ту ж бы пору.

    — Так что ж: с деткой-то лучше, веселей-ча.

    Настя молчала и смотрела в огонь печи.

    — Чего ты не раздеваешься? Жарко в свите-то, да еще подпоясамшись.

    — Сичас,— ответила Настя, а сама, не трогаясь с места, все продолжала смотреть в огонь.

    — Нет, ты, касатка, этого не говори. Это грех перед богом даже. Дети — божье благословение. Дети есть — значить божье благословение над тобой есть,— рассказывала Домна, передвигая в печи горшки.— Опять муж,— продолжала она.— Теперь как муж ни люби жену, а как родит она ему детку, так вдвое та любовь у него к жене вырастает. Вот хоть бы тот же Савелий: ведь уж какую нужду терпят, а как родится у него дитя, уж он и радости своей не сложит. То любит бабу, а то так и припадает к ней, так за нею и гибнет.

    — Любит,— тихо промолвила Настя.

    — Известно, любит. Ну и она его жалеет; нечего сказать, добрая баба.

    — И она любит,— опять проговорила Настя.

    — Ну иной и не то чтобы уж очень друг с дружкой любилися, а как пойдут ребятки, так тоже как сживутся: любо-два. Эх! не всем, бабочка, все любовь-то эта приназначена.

    — С чего же не всем?

    — Да ишь вот не всем.

    — Это всё люди делают.

    — Известно, люди, либо опять, так сказать, нужда тоже делает.

    — Нет, всё люди.

    Обе невестки замолчали.

    — Вот только что у тебя муж-то не такой, как у добрых людей,— продолжала Домна.

    Настя покраснела, как будто ее поймали на каком-нибудь преступлении или отгадали ее сокровенную мысль.

    — И чудно как это,— продолжала Домна.

    — О-ох!— болезненно произнесла Настя.

    — Что тебе?

    — Ничего.

    — Чудно это, я говорю, как если любишь мужа-то, да зайдешь в тяжесть и трепыхнется в тебе ребенок. Боже ты мой, господи! Такою тут мертвой любовью-то схватит к мужу: умерла б, кажется, за него; что не знать бы, кажется, что сделала. Право.

    А Настя ни словечка не отвечает; брови сдвинула и все смотрела, смотрела в огонь, да как крикнет не своим голосом:

    — Ой! ой!

    — Что ты? что ты, Настя?— бросилась к ней Домна.

    — Ой! сосет, сосет меня!

    — Кто сосет? где?

    — За сердце, за сердце. Ой! ой!

    — Что ты, бог с тобой! Испей водицы.

    — Нет, сосет! сосет! Пусти, пусти меня. Ай! ай! отгони, отгони!

    — Да кого отогнать?— спросила перепуганная Домна.

    — Змей, змей огненный, ай! ай! За сердце... за сердце меня взял... ох!— тихо докончила Настя и покатилась на лавку.

    У нее началась жестокая истерика. Она хохотала, плакала, смеялась, рвала на себе волосы и, упав с лавки, каталась по полу.

    1 Тяжелый деревянный снаряд, заменяющий в крестьянских маслобойнях прессы. (Прим. автора)

    2 Сорок мучеников. (Прим. автора.)

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания
    © 2000- NIV