• Приглашаем посетить наш сайт
    Сумароков (sumarokov.lit-info.ru)
  • Житие одной бабы. Часть 1. Глава 5

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    V

    С тех пор как Варвара стала ходить в свахах, она никогда не запомнила такой свадьбы, какова ей далась Настина свадьба. И на колосе она наигралась, и назяблась уж порядком, и из избы ей уж два раза доносили, что жареный петух готов и пора молодых поднимать, «а поднимать их не с чем». Зло Варвару берет страшное. Она с сердцов то выругает Григорья «сопатым», то в дверь пуньки рукой, будто невзначай, стукнет,— а все нет того, чего ей ждется. Походила она и стукнула еще раз — дверь отворилась, и перед изумленною свахою предстала Настя совсем одетая: в паневе, в фартуке и в повязке.

    — Что ж это вы?— воскликнула Варвара.

    — Пойдем, куда тебе нужно,— тихо ответила Настя, взяв сваху за руку. Это было первое слово, которое выговорила Настя в день своей свадьбы.

    Делать было нечего; Варвара собрала дружков, оправила голову замерзшему Гришке, и с церемониею повели молодых за брачный стол есть когута жареного и пшенную кашу с коровьим маслом.

    Невесело шли поздравления. Гости поздравляли заикаясь и не договаривая приличных случаю двусмысленных острот и обычных прибауток. Прокудин шептал что-то Костику на ухо, а тот, едва понимая пятое слово, вскрикивал: «Не может быть! Эшь она! гади я ее!» Алена толкнула мужа и твердила ему: «Полно срамничать-то, озорник! Полно сестру-то хаить,— ты глянь на нее, какая она: краше в гроб кладут». Настя сидела за масленой кашей и жареным когутом и ни к чему не прикасалась. Она нисколько не изменилась и смотрела тем же равнодушно убитым взглядом, каким глядела час тому назад, когда ее еще сваха Варвара не выводила из-за стола в пуньку. Григорий как-то совсем осовел: он и перезяб, и спать ему хотелось, и он зевал и жался. Сваха Варвара хлопотала около молодых, потчевала их, а сама трещала и, как сорока, оборачивалась на все стороны. Григорий выпил стаканов шесть браги, а Настя и полстакана не могла выпить, потому что брага была хмельная, разымчивая. У нас в такую брагу пенного вина подбавляют, и человек от нее скоро дуреет; а свашенька Варвара поусердствовала для молодых и, отняв для них браги в особый кубан, еще влила туда добрую долю пенника. Никак не могла пить Настя этой браги, с души ее она мутила. Без привычки таки этой браги, сыченой с пенником или с простой полугарной водкой, никак нельзя пить: и не вкусна она, а запах в ней делается отвратительный, и голова вдруг разболевается. А мужики охотно портят вкусную хлебную брагу винной подмесью, потому что с подмесью она крепче, «сногсшибательнее».

    Григорий выпил шестой стакан браги, словно развеселился и стал все засовывать руку за спину жене, стараясь ее как бы обнять; но смелости у него на это недоставало, и рука в половине своего эротического движения падала на лавку сзади Насти. Выпил Григорий еще два стакана, смелее целуясь с женою за каждым «горько»; сваха объявила, что «молодой княгине пора упокой принять», и опять с известными церемониями уложила Настю в ее холодной супружеской спальне. Потом взяла Григорья в чулан в сенях; долго ему говорила и то и се, «ты,— говорит,— дурак сопатый! Чего ты на нее смотришь? Ведь это не про господ, а про свой расход. Другой бы на твоем месте досе... Да где тебе, дуриле лопоухому!»

    — Чего ты ругаешься-то?— гнусил Григорий.— Ты до время не ругайся. Я тебе говорю, не ругайся. Мы свое дело понимаем.

    — То-то!— значительно сказала сваха и, заставив молодого выпить стакан водки, повела его к Насте. В пуньке она опять налила водки и поднесла Насте, но Настя отпросилась от угощенья, а Григорий, совсем уже опьяневший, еще выпил. Сваха тоже выпила и, взяв штоф под мышку, вышла с фонарем вон и затворила за собою пуньку.

    — Настасья! а Настасья!— гнусил Григорий, хватая рукою по кровати.

    — Что?— тихо, но нетерпеливо спросила Настасья.

    — Ты тута?

    Настя молчала.

    — Тута ты, Настасья?— опять спросил молодой.

    — Да тута, тута! Где ж бы я поделась?

    — То-то,— проговорил молодой.

    А Насте крепко-крепко хотелось не быть теперь тута. Да, говорят у нас, во-первых: «Не так живи, как хочется, а так, как бог велит», а во-вторых, говорят: «Жена человеку всякому богом назначена, еже бог сопряже человек да не разлучает».

    Всю эту ночь у Прокудиных пили да гуляли, и поснули, где кто ткнулся, где кому попало.

    Утром раньше всех к Прокудиным пришла сваха Варвара.

    — Что, как молодые?— спросила.

    — Ничего, спят.

    — Ну, нехай их поспят еще.

    Опохмелились, закусили и лясы поточили. Пришли дружки, кое-кто из родных, опять выпили, опять побалакали, да и про молодых опять вспомнили. «Пора подымать!» — сказала Варвара.

    Все согласились, что пора поднимать. Бабы домашние стали собирать новый завтрак для молодых, а Варвара с дружками и другой свахой пошли к пуньке. День был ясный, солнечный, и на дворе стояла оттепель.

    Пришла Варвара с дружками к пуньке, отперла замок, но, как опытная сваха, не отворила сразу дверь, а постучала в нее рукой и окликнула молодых. Ответа не было. Варвара постучала в другой раз,— ответа опять нет. «Стучи крепче!» — сказал Варваре дружко. Та застучала из всей силы, но снова никто ничего не ответил. «Что за лихо!» — промолвила Варвара.

    — Отворяй двери!— сказал дружко.

    Варвара отворила двери, и все вошли в пуньку.

    Григорий лежал навкось кровати и спал мертвым сном; он был полураздет, но не чувствовал холода и тяжело сопел носом. Насти не было. Свахи и дружки обомлели и в недоумении смотрели друг на друга. В самом деле, пунька была заперта целую ночь; Григорий тут, а молодой нет. Диво, да и только!

    — Что ж это, братцы?— проговорил, наконец, один дружко.

    — Это диковина,— отвечал другой.

    — Это неспроста,— сказали свахи.

    — Это его дело,— опять заметил первый дружко.

    В углу, за сложенными бердами и всякою рухлядью, что-то зашумело.

    — Ах! Ах!— закричали бабы, метнувшись в двери, а за ними выскочили и мужики.

    — Чего вы? чего вы?— проговорил тихий Настин голос.

    — Это молодайка!— воскликнули бабы.

    — А, молодайка!

    — Пойдем.

    Опять отворили двери, и все ввалились в тесную пуньку. Григорий по-прежнему спал почти что впоперек кровати, а Настя сидела на полу в темном уголке, закутанная в белом веретье. Ее не заметили в этом уголке, когда она, не давая голоса, лежала, прислонясь к рухляди, вся закутанная веретьем.

    — Что ты тут делаешь?— спросила ее Варвара.

    — Видишь что... ничего! Скажи ребятам, чтоб вышли.

    Дружки вышли за двери; а Настя встала и протянула руку к паневе. Варвара оглянула ее с плеч до ног и спросила:

    — Что ж это ты дуришь, молодайка?

    Настя ничего не ответила.

    — Что ж это и справда? родителев только страмишь?— проговорила другая сваха.

    А Настя все молчит да одевается.

    — Куда ты?— спросила Варвара, видя, что Настя, одевшись, идет к двери.

    — Умыться пойду.

    — Стой-ка, красавица, так не делается! Подожди мужа. Ты! эй, ты!— звала Варвара Григория, толкая его под бок; а он только мычал с похмелья.

    — Вставай, сокол ясный! Вставай, ворона голенастая! полно носом-то водить!— продолжала Варвара.

    Гришка встал, чесал голову, чесал спину и никак не мог очнуться. Насилу его умыли, прибрали и повели с женою в избу, где был готов завтрак и новая попойка. Но тут же были готовы и пересуды. Одни ругали Настю, другие винили молодого, третьи говорили, что свадьба испорчена, что на молодых напущено и что нужно съездить либо в Пузеево к знахарю, либо в Ломовец к бабке. Однако так ли не так, а опять веселья не было, хотя подпили все опять на порядках.

    Хороводились таким манером через пень в колоду до самого обеда. После обеда запрягли трое саней парами и стали собираться ехать к Настиным господам на поклон. Выложила Настя свои заветные ручники, на которых красной и синей бумагой были вышиты петухи, решетки, деревья и павлины, и задумалась над этими ручниками. Ей вспомнились другие дни, другие годы, когда она, двенадцатилетней девочкой, урывала свободный часок от барской работы и проворно метала иглою пестрые узоры ручниковых концов и краснела как маков цвет, когда девушки говорили: «Какие у Насти хорошие ручники будут к свадьбе».

    Уселись поезжане. Настю с мужем посадили на задние сани; с ними села сваха Варвара, а за ними ехали верхами двое дружек. Из господского дома поезд прежде всех завидели девушки, забегали и засуетились, повторяя: «Молодые, молодые, на поклон едут!» Господа спали после обеда, но, услышав суету, встали. Барин надел ватный кашемировый халат и подпоясался, а барыня сняла со шкафа бутыль с зоревой настойкой и нацедила два графинчика водки. Поезд остановился у крыльца и не сходил с саней. Только один дружко слез с лошади и, отдав повод своему товарищу, вошел в хоромы.

    — Здравствуй, Тихон!— сказал барин, увидя вошедшего знакомого парня.

    — Здравствуй, Митрий Семеныч!

    — Что, брат, скажешь?

    — К твоей милости.

    — Ты дружком, что ли?— спросил барин, глядя на перевязанный красным платком рукав Тихоновой свиты.

    — Точно так, Митрий Семеныч! Молодые к тебе поклониться приехали: прикажешь принять?

    — Как же, как же, Тихон! Веди молодых; спасибо, что вспомнили.

    — Ну, вот благодарение тебе,— отвечал Тихон и вышел снова в сени.

    На санях в ту же минуту началось движение. Бабы, мужики вставали, отряхивались и гурьбою полезли в прихожую. Тем временем барыня подала мужу в руки целковый, себе взяла в карман полтинник, а детям раздала кому четвертак, кому двугривенный, а Маше, как самой младшей, дала пятиалтынный. Дети показывали друг другу свои монеты и толковали, как они их положат на тарелку, когда придет время «отдаривать» Настю.

    Отворилась дверь в маленький залец, и выступила из передней Настя и рядом с ней опять страшно размасленный Григорий. Поезжане стали за ними. В руках у Насти была белая каменная тарелка, которую ей подали в передней прежние подруги, и на этой тарелке лежали ее дары. Григорий держал под одною рукою большого глинистого гусака, а под другою такого же пера гусыню.

    Молодые вошли, поклонились и стали у порога, не зная, что им делать.

    — Здравствуйте, друзья мои, Григорий Исаевич и Настасья Борисовна!

    — Здравствуйте, Митрий Семеныч!— отвечали разом все поезжане.

    — И с хозяюшкой твоей и о детками,— подсказал кто-то из-за двери.

    Молодые оба молчали.

    — Спасибо, спасибо вам, что вспомнили меня.

    — Да как же, Митрий Семеныч!— ответил кто-то из поезжан.

    — Неш мы какие, прости господи...

    — Мы твоей милости повсегды...

    — Мы порядки соблюдаем, как по-божому, значит.

    — Что ж ты невеселая такая, Настя?— спросила барыня.

    — Не огляделась еще, сударыня!— ответила сваха Варвара.

    — То-то, ты не скучай.

    — А ты поклонись сударыне-то,— опять подсказала Варвара, толкая Настю под локоть.

    Настя стояла и не поклонилась сударыне.

    — Ну так что же: поздравить надо молодых-то, что ли?— спросил барин.

    — Да, надыть поздравить, Митрий Семеныч, да дары принять,— отвечал дружко.

    Григорий поставил на пол гусей, которые крикнули с радости и тотчас же оставили на полу знаки своего прибытия, а Настя подошла с своей тарелкой к барину.

    Барин взял рюмку травника, поднял ее и проговорил:

    — Ну, дай же вам бог жить в счастье, радости, совете, любви да согласии!— выпил полрюмки, а остальным плеснул в потолок.

    — Спасибо тебе, Митрий Семеныч, на добром слове!— сказал Прокудин, а за ним и другие повторили то же самое. Настя подала барину ручник, а барин положил на тарелку целковый.

    Так Настя одарила всю господскую семью и последний подала хорошенький ручник Маше.

    Маша забыла положить свой пятиалтынный на тарелку и, держа его в ручонках, бросилась на шею к Насте.

    — Ишь как любит-то!— заметила Варвара, поцеловав свесившуюся через Настино плечо руку девочки.

    Между тем стали потчевать водкою поезжан, и начались приговорки: «горько», да «ушки плавают». Насте надо было целоваться с мужем, и Машу сняли с ее рук и поставили на пол.

    Дошло потчевание до Варвары. Она взяла рюмку, пригубила и сказала: «Горько что-то!» Молодые поцеловались. Варвара опять пригубила и опять сказала: «Еще горько!» Опять молодые поцеловались, и на Настином лице выразилось и страдание и нетерпеливая досада.

    А Варвара после второго целованья сказала: «Ну дай же бог тебе, Григорьюшка, жить да бога́теть, а тебе, Настасьюшка, спереди горбатеть!» — и выпила. Все общество рассмеялось.

    Дружки дольше всех суслили свои рюмки и всё заставляли молодых целоваться. Потом угощали других поезжан.

    А барыня тем временем подошла к молодым, да и спрашивает:

    — Что ж, Григорий, любишь ты жену?

    — Как же, сударыня, жену надыть любить.

    — Всё небось целуетесь?

    Григорий засмеялся и провел рукавом под носом.

    — Ну, ишь барыне хочется, чтоб вы поцеловались,— встряла Варвара.

    На Настином лице опять выразилась досада, а Григорий облапил ее за шею и начал трехприемный поцелуй.

    Но за первым же поцелуем его кто-то ударил палкою по голове. Все оглянулись. На полу, возле Григория, стояла маленькая Маша, поднявши высоко над своей головенкой отцовскую палку, и готовилась ударить ею второй раз молодого. Личико ребенка выражало сильное негодование.

    У Маши вырвали палку и заставили просить у Григория прощения. Ребенок стоял перед Григорьем и ни за что не хотел сказать: прости меня. Мать ударила Машу рукою, сказала, что высечет ее розгою, поставила в угол и загородила ее тяжелым креслом.

    Девочка, впрочем, и не вырывалась из угла; она стояла смирно, надув губенки, и колупала ногтем своего пальчика штукатурку белой стены. Так она стояла долго, пока поезд вышел не только из господского дома, но даже и из людской избы, где все угощались у Костика и Петровны. Тут ничего не произошло выходящего из ряда вон, и сумерками поезд отправился к Прокудину; а Машу мать оставила в наказание без чая и послала спать часом раньше обыкновенного, и в постельке высекла. У нас от самого Бобова до Липихина матери одна перед другой хвалились, кто своих детей хладнокровнее сечет, и сечь на сон грядущий считалось высоким педагогическим приемом. Ребенок должен был прочесть свои вечерние молитвы, потом его раздевали, клали в кроватку и там секли. Потом один жидомор помещик, Андреем Михайловичем его звали, выдумал еще такую моду, чтобы сечь детей в кульке. Это так делал он с своими детьми: поднимет ребенку рубашечку на голову, завяжет над головою подольчик и пустит ребенка, а сам сечет, не державши, вдогонку. Это многим нравилось, и многие до сих пор так секут своих детей. Прощение только допускалось в незначительных случаях, и то ребенок, приговоренный отцом или матерью к телесному наказанию розгами без счета, должен был валяться в ногах, просить пощады, а потом нюхать розгу и при всех ее целовать. Дети маленького возраста обыкновенно не соглашаются целовать розги, а только с летами и с образованием входят в сознание необходимости лобызать прутья, припасенные на их тело. Маша была еще мала; чувство у нее преобладало над расчетом, и ее высекли, и она долго за полночь все жалостно всхлипывала во сне и, судорожно вздрагивая, жалась к стенке своей кровати.

    Беда у нас родиться смирным да сиротливым — замнут, затрут тебя, и жизни не увидишь. Беда и тому, кому бог дает прямую душу да горячее сердце нетерпеливое: станут такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой доски. Прослывешь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь, что не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол, только, господи, с этого света белого! Семья семьею, а мир крещеный миром, не дойдут, так доедут; не изоймут мытьем, так возьмут ка́таньем.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    Примечания
    © 2000- NIV