• Приглашаем посетить наш сайт
    Шмелев (shmelev.lit-info.ru)
  • Юдоль. Глава 24.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25 26
    Примечания
    О Квакереях

    XXIV

    Свидание же тети Полли с бывшей княгиней Д*, вероятно, имело что-то неудобопередаваемое. Тетя вернулась домой в сумерки, когда все мы, дети, сидели вокруг Гильдегарды Васильевны в отведенной для них комнате. Англичанка показывала сестре моей, как надо делать «куадратный шнурок» на рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски «о несчастном Иуде из Кериота». Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел разнообразные свойства: он любил свою родину, любил отеческий обряд и испытывал страх, что все это может погибнуть при перемене понятий, и он сделал ужасное дело, «предав кровь неповинную».

    В это время в комнату вошла тетя Полли и, сказав всем нам общее приветное слово, опустилась на стоявшее в углу кресло.

    — Что же вы замолкли? — сказала она, — продолжайте говорить, о чем вы говорили.

    Гильдегарда Васильевна мельком взглянула на нее, и продолжала об Иуде, и закончила, что если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы, как живут многие, погубивши другого.

    Тетя прошептала:

    — Правда.

    Англичанка спустила паузу и сказала:

    — Ты довольна собой или нет?

    Тетя Полли хрустнула пальцами руки и отвечала:

    — Не знаю, но... она так трогательна, она переносит на меня такие чувства, что мне хочется плакать.

    В голосе у нее в самом деле звучали слезы. Англичанка опять дала паузу и потом тихо сказала:

    — Титания...

    Но тетя перебила скороговоркою:

    — Ах, конечно, конечно!.. Титания, дорассветная Титания, которая еще не видит, что она впотьмах целовала... осла!..

    — Я этого не сказала, — заметила, смутясь, Гильдегарда.

    — Ничего, мой друг! Ничего! я знаю, что ты не хочешь, чтобы я «предавалась воспоминаниям», ну и карай меня!

    Тетя ласково кинула на плечи англичанке свои руки и сказала:

    — Ты Петр, и это значит: «камень»; и ты блаженна, — но прости нас грешных!

    И она, кажется, хотела спуститься и стать на колени, только Гильдегарда успела схватить ее под плечи и воскликнула:

    — Полли! Полли! Неужели я тебя оскорбила?!

    — Нет, — отвечала тетя, — мне просто... хочется плакать.

    Они обнялись, и тетя два раза всхлипнула, потом утерла слезы и, улыбнувшись, сказала:

    — Вот когда аминь!

    Свидание это имело также и другие разнообразные добрые последствия, из числа которых два были очень замечательны. Первое состояло в том, что больных в нашей местности с этих пор уже не приходилось более класть на кострике в холодной риге, потому что «бывшая княгиня» построила «для всей местности» прекрасную больницу и обеспечила ее «на вечные времена» достаточным содержанием; и второе: слезы кондитера, рыдавшего и воздымавшего руки к «рабыням господним», были отерты: в Послове было написано завещание, дававшее после смерти Д* «всем волю».

    Это было величайшее событие во всей губернии, которая такого примера даже немножко испугалась.

    А кроме того, в день отъезда от нас тети и Гильдегарды, «бывшая» Д* сама приехала к нам, чтобы еще раз видеть обеих этих женщин.

    Я ее помню, эту «Титанию», — какая она была «нетленная и жалкая»: вся в лиловом бархатном капоте на мягчайшем мехе шеншела́,— дробненькая, миниатюрная, с крошечными руками, но припухлая, и на всех смотрела с каким-то страхом и недоверием. Ее лицо имело выражение совы, которую вдруг осветило солнце: ей было и неприятно и больно, и в то же время она чувствовала, что не может теперь сморгнуть в сторону.

    Мне показалось, что вот это и есть он сам — воплощенный голод ума, сердца, чувств и всех понятий.

    Тете некогда было с нею теперь заниматься, потому что, узнав об их отъезде, пришло множество больных, и все ожидали у балкона, на котором тетя и Гильдегарда их осматривали, обмывали и, где было необходимо, — делали проколы и надрезы.

    «Бывшую» Д* посадили в кресло на этом же балконе. Она сама не хотела отсюда удалиться и смотрела с величайшим вниманием на все, что делала тетя, и, наконец, даже сама захотела принять хоть какое-нибудь непосредственное участие и сказать человеку хоть теплое слово.

    К этому и представился повод в том случае, который особенно поразил внимание ее голодного ума.

    В числе женщин, пришедших с больными детьми, стояла баба неопределенных лет, худая, с почерневшей кожей; она была беременна и имела при себе трех детей, из которых двое тянулись за материну юбку, а третье беспомощно пищало у ее изможденной груди.

    У всех детей лица были в красных отметках наружной болезни, которую в крестьянстве называют «огник».

    Это поразило даму, и она устремила на бабу пристальный взор и, не умея соразмерять голоса, сказала ей строго:

    — Это зачем столько?!

    — Что, матушка?

    — Зачем столько... детей?

    — Да ведь как же мне быть-то? замужем я... сударынька!

    — Ну и что же такое!.. И я замужем... Детей нет.

    — Ваше дело иное, сударынька...

    — Отчего дело иное? Пустяки!

    — Как пустяки, болезная: вы живете в таких-то широких хоромах... Накось какое место... займаете... простор вам... разойдетесь и не сустретитесь; а у нас избы тесные, всё мы вместях да вместях...

    — Ну и не надо!

    — Да и не надо, а приключается.

    Тут сразу и баба и дама остановились, и тетя расхохоталась, а Гильдегарда сконфузилась. Тогда и «бывшая» Д* что-то поняла и, осмотрев бабу в лорнет, проговорила:

    — Saves-vous: elle est maigre, mais... 1

    Дама вдруг вздрогнула, несколько раз перекрестилась и прошептала:

    — Retire-toi, Satan! 2

    1 Знаете: она тощая, но... (франц.).

    2 Отойди, сатана! (франц.).

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25 26
    Примечания
    О Квакереях
    © 2000- NIV