• Приглашаем посетить наш сайт
    Сологуб (sologub.lit-info.ru)
  • Справедливый человек


    СПРАВЕДЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК
    ПОЛУНОЩНОЕ ВИДЕНИЕ

    Я много раз слышал и не однажды читал, что он «исчез», — «справедливый человек» исчез, и исчез не только совершенно без следа, но даже нет и надежды снова отыскать его в России. Это было тяжело, и в то же время не хотелось этому верить. Монет быть, дело зависит много от самих тех, кто ищет и не умеет найти «справедливого человека»... Мне припоминался старый водевиль «Спокойная ночь в Щербаковом переулке». Там, я помню, был куплет, что

    И в Щербаковом переулке
    Нашелся добрый человек.

    Значит, умел же автор этой пиесы найти «доброго человека» даже в таком маленьком и затхлом переулке, а может ли быть, чтобы не нашлось справедливого человека во всей России? Какого рода справедливость требуется от «справедливого, человека»? Требуется, чтобы он «при виде общественной несправедливости нашел в себе смелость и решимость во всеуслышание сказать людям: «Вы ошибаетесь и идете по пути заблуждений: вот где справедливость».

    Я цитирую это место из статьи одного публичного органа, который нет надобности называть. Я ручаюсь за одно: что приведенные мною слова напечатаны и что они очень многим казались глубоко верными; но я имел против них предубеждение. Я верил, что справедливый человек еще где-то уцелел, и я его действительно вскоре встретил. Я его видел в борьбе с целым обществом, которое он стремился победить один и не сробел.

    Это было минувшим летом. Я выехал из Петербурга с одним набожным приятелем, который взманил меня посмотреть одно большое религиозное торжество. Путь был не длинен и не утомителен: прохладным вечерком мы сели в вагон в Петербурге, а на следующее утро уже были на месте. Через полчаса мой набожный друг уже поссорился с соборным псаломщиком, который сказал ему какую-то непочтительность, а вечером, когда мой сопутник уселся в занятом нами номере писать в Петербург жалобу на псаломщика, я, в сопровождении одного легконравного артиста, прибывшего сюда «читать сцены», отправился подышать свежим воздухом и кстати посмотреть: чем здесь люди живы?

    У нас в Петербурге в эти часы все порядочные люди живут, как известно, «при садовых буфетах», и здесь оказалось то же самое, а потому мы и попали без всяких недоразумений в общественный сад, где мой знакомый артист должен был показывать свои таланты.

    Он здесь был не новичок и знал многих, и его знали многие.

    Сад, куда мы пришли, был довольно большой для провинциального города, но более был похож на проходной бульвар. Впрочем, долевые входы в него по случаю происходившего в этот вечер платного концерта и представления были закрыты. Платящая публика входила только через один средний проход, сделанный в вогнутом полукруге. У ворот помещались дощатые будочки для продажи билетов, стояло несколько человек полицейских и несколько зевак, не имевших возможности пройти в сад по безденежью.

    Перед этим входом в сад был маленький палисадничек, — неизвестно для чего здесь выращенный и огороженный. Он относился к саду, как передбанник к бане.

    Артист прошел на «особом праве», а я взял билет, и мы вошли в ворота под звуки скобелевского марша, за которым следовало «ура» и опять новое требование того же марша.

    Публики было много, и вся она жалась больше на небольшой лужайке, в одной стороне которой был деревянный ресторан, построенный в виде языческого храма. По бокам его с одной стороны возведен дощатый летний театр, где теперь шло представление, а потом должен был читать мой петербургский чтец; с другой «раковина», в которой помещался военный оркестр, исполняющий тот скобелевский марш.

    Общество принадлежало, очевидно, к разнообразным слоям: были чиновники, офицеры армейского полка, купечество и «серый народ — мещанского звания». В более видных местах густел купец, а в отдалениях тучкой толокся полковой писарь с особенной дамой.

    Утлые столики с грязными салфетками были наставлены очень часто один возле другого и все решительно заняты. Люди дружно производили публичное оказательство, чем они живы. В большом спросе были чай, пиво и «проствейн». Только в одном месте я заметил человека, который вел дело солиднее: перед ним стояла шампанская бутылка с коньяком и чайник с кипятком для пунша. Пустых стаканов возле него было несколько, но сидел он одиноко.

    Гость этот имел замечательную наружность, которая бросалась в глаза. Он был огромного роста, с густою черною растительностью, по которой и в голове и в бороде уже струилась седина, и одет он был чрезвычайно вычурно, пестро и безвкусно. На нем была цветная, синяя холщовая рубашка с высокими, туго накрахмаленными воротничками коляской; шея небрежно повязана белым фуляром с коричневым горошком, на плечах манчестеровый пиджак, а на груди чрезвычайно массивная золотая цепь с бриллиантом и со множеством брелоков. Обут он был тоже оригинально: у него на ногах были такие открытые ботинки, что их скорее можно было принять за туфли, и между ними и панталонами сверкали яркие красные полосы пестрых шелковых носков, точно он расчесал себе до крови ноги.

    Он сидел за самым большим столом, который помещался на самом лучшем месте — под большою, старою липою, и, казалось, был в возбуждении.

    Сопровождавший меня артист при виде этого оригинала сжал мне потихоньку руку и заговорил:

    — Ба-ба-ба! Вот неожиданность-то!

    — Кто это такой?

    — Это, матушка, сужект первого сорта.

    — В каком смысле?

    — В смысле самом любопытном. Это Мартын Иваныч — дровяник, купец, зажиточный человек и чудак. В просторечии между своих людей именуется «Мартын праведник», — любит всем правду сказывать. Его, как Ерша Ершовича, по всем русским рекам и морям знают. И он не без образования — Грибоедова и Пушкина много наизусть знает, и как выпьет, так и пойдет чертить из «Горя от ума» или из Гоголя. Да он как раз для нас ив ударе — без шляпы уже сидит.

    — Жарко сделалось.

    — Нет; у него под шляпою всегда другая бутылка, на тот случай, если из буфета больше подавать не станут.

    Артист кликнул мимо пробегавшего лакея и спросил:

    — У Мартына Ивановича под шляпой есть бутылка?

    — Как же-с... прикрыта.

    — Ну, значит, готов, и скоро будет представление какой-нибудь самой неожиданной и самой высокой справедливости! — Надо с ним повидаться.

    Артист направился к Мартыну Ивановичу, а я побрел за ним и невдали наблюдал их встречу.

    Артист остановился перед Мартыном и, сняв шляпу, с улыбкой молвил:

    — Вашей справедливости почет.

    Мартын Иванович в ответ на это протянул ему руку и, сразу бросив его на смежный пустой стул, отвечал:

    — «Прошу, — сказал Собакевич».

    — А я не хочу, — проговорил мой приятель, но в эту минуту перед ним уже стоял стакан пуншу, и Мартын опять повторил ту же присказку:

    — «Прошу, — сказал Собакевич».

    — Нет, право я не могу, — мне сейчас надо читать.

    Мартын выплеснул пунш на землю и привел какую-то ноздревскую фразу.

    Мне это не нравилось: я понял, почему все бежали от этого антика. Оригинал действительно был оригинален, но только мне казалось, что в нем сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху варит. Только Костанджогло теперь подпил и с непривычки еще противнее хает весь свет. Он заговорил, что «все у нас подлецы»; и когда публика опять потребовала скобелевский марш, вдруг беспричинно встал и зашикал.

    — Чего это он? — спросил я отошедшего от него приятеля.

    — Переложил немножко справедливости. А впрочем, пора в театр.

    Я ушел с приятелем и приютился у него в уборной. Пели, читали и опять вышли в сад.

    Спектакль был кончен. Публика значительно редела и, расходясь, еще требовала скобелевский марш. Мы без затруднения нашли столик, но по счастию или по несчастию попались опять «visaвидом» с нашим Мартыном Ивановичем. Он за время нашего отсутствия еще успел повысить свою чувствительность, и его справедливость, видимо, требовала у него уже гласного оказательства. Он теперь уже не сидел, а стоял и декламировал, но не стихи, а прозаический отрывок, который действительно обязывал признать в нем весьма значительную для человека его среды начитанность. Он валял на память места из похвального слова Захарова Екатерине, которое находится в «Рассуждении о старом и новом слоге».

    — «Суворов, рекла Екатерина, накажи! — Как бурный вихрь взвился он от стрегомых им границ турецких; как сокол ниспал на добычу. Кого увидел — расточил; кого натек — победил; в кого бросил гром — истребил. Было и нет. Европа содрогнулась... и... »

    Но в это время публика опять потребовала «Скобелева марш», и за исполнением этой пиесы оркестром стало не слышно, что вещал Мартын Иванович; только когда марш был кончен, разнеслось опять:

    — «Надлежит чтит и праотцев и неудобь себе точию высоко мыслити!»

    — Чего этот человек добивается? — спросил я приятеля.

    — А правды, правды, государь мой, он справедливости добивается.

    — На что она ему теперь?

    — Она ему необходима: праведен бо есть и правоты вид являет лице его. Вот он сейчас ее и явит! Глядите, глядите! — закончил рассказчик. И я увидал, что Мартын

    Иванович вдруг снялся с своего места и неверными, но скорыми шагами устремился к проходившему мимо пожилому человеку в военной форме.

    Мартын Иванович нагнал этого незнакомца (который оказался капельмейстером игравшего оркестра), моментально схватил его сзади за воротник и закричал:

    — «Нет, ты от меня не скроешься, — сказал Ноздрев».

    Капельмейстер сконфуженно улыбался, но просил его оставить.

    — Нет, я тебя не оставлю, — отвечал Мартын Иванович. — Ты меня измучил! — И он подвинул его к столу и закричал: — Пей за обиду оскорбленных праотцев и помрачение потомцев!

    — Кого я обидел?

    — Кого? Меня, Суворова и всех справедливых людей!

    — И не думал, и не располагал.

    — А для чего ты целый вечер скобелевский марш зуд ишь?

    — Публика требует.

    — Ты меня измучил этой несправедливостью.

    — Публика требует.

    — Презирай публику, если она несправедлива.

    — Да в чем тут несправедливость?

    — Отчего Суворову марша не играешь?

    — Публика не требует.

    — А ты ее вразумляй. Раз сыграй Скобелеву, а два раза Суворову, потому он больше воевал. Да! И вот я тебя теперь с тем и отпускаю: иди и сейчас греми марш Суворову.

    — Не могу.

    — Почему?

    — Нет суворовского марша.

    — Как нет марша Суворову? «Суворов, рекла Екатерина, накажи! Он взвился, ниспал, расточил, победил, Европу содрогнул!..» И ему марша нет!

    — Нет.

    — Почему?

    — Публика не требует.

    — Ага... так я же ей покажу!

    И Мартын Иванович вдруг выпустил из своих рук капельмейстера, встал на стол и закричал:

    — Публика! ты несправедлива, и... за то ты свинья!

    Все зашумело и задвигалось, а возле стола, с которого держал речь Мартын справедливый, явился пристав и начал требовать, чтобы оратор немедленно спустился на землю. Мартын не сходил. Он отбивался ногами и громко продолжал укорять всех за несправедливость к Суворову и закончил вызовом, бросив вместо перчатки один башмак с своей ноги. Подоспевшие городовые схватили его за ноги, но не остановили смятения: в воздухе пролетела вторая ботинка, стол опрокинулся, зазвенела посуда, плеснули коньяк и вода, и началась свалка... У буфета по чьему-то распоряжению мгновенно погасили фонари, все бросились к выходу, а музыканты на эстраде нестройно заиграли финальное: «Коль славен наш господь в Сионе».

    Мы с приятелем примкнули к небольшой кучке любопытных, которые не спешили убегать и ожидали развязки. Все мы теснились у того места, где полиция унимала расходившегося Мартына Ивановича, который мужественно отстаивал свое дело, крича:

    — «Екатерина рекла: Суворов, накажи... Он взвился, ниспал, расточил, содрогнул».

    И он замолк, или от того, что устал, или ему помешало что-нибудь иное.

    В теперешней темноте было трудно разглядеть, кто как кого тормошит, но голос справедливого человека раздался снова:

    — Не души: я сам иду за справедливость.

    — Не здесь доказывают справедливость, — отвечал ему пристав.

    — Я не вам, а всему обществу говорю!

    — Пожалуйте в участок.

    — И пойду — только дальше руки ваши. — Пожалуйте!

    — И пойду. Руки прочь! Нечего меня обнимать. Ничего мне не может быть за Суворова-Рымникского!

    — Господа, посторонитесь — осадите.

    — Я не боюсь... Почему Суворову марша нет?

    — Мировому судье жалуйтесь.

    — И пожалуюсь! Суворов больше!

    — Судья разберет.

    — Дурак ваш судья! Где ему, черту, разобрать.

    — Ну вот!.. Это все в протокол.

    — А я вашего судью не боюсь и иду! — выкрикнул Мартын. — Он раздвинул руками полицейских и пошел широкими шагами к выходу. Ботинок на нем не было — он шел в одних своих пестрых носках...

    Полицейские от него не отставали и старались его окружать.

    Из рядов остававшейся публики кто-то крикнул:

    — Мартын Иванович, сапожки поищи... обуйся.

    Он остановился, но потом махнул рукою и опять пошел, крикнув:

    — Ничего... Если я справедливый человек, я так должен быть. Справедливость завсегда без сапог ходит.

    У ворот Мартына посадили на извозчика и повезли с околоточным.

    Публика пошла каждый кому куда надо.

    — А ведь он, однако, и в самом деле справедливо рассуждал, — говорил, обгоняя нас, один незнакомец другому.

    — В каком роде?

    — Как хотите — Суворов ведь больше Скобелева воевал, — зачем ему в самом деле марша не играют.

    — Положенья нет.

    — Вот и несправедливость.

    — А ты молчи, — не наше дело. Ему мировой-то, может быть, должен, а тебе нет, так и нечего справедливничать.

    Приятель дернул меня за руку и шепнул:

    — И если хотите знать — это настоящая правда!

    Когда я раздевался в своем номере, по коридору прошли, тихо беседуя, двое проезжающих; у соседней двери они стали прощаться и еще перебросились словом:

    — А ведь как вы хотите, в его пьяном бреде была справедливость!

    — Да была-то она была, только черт ли в ней.

    И они пожелали друг другу покойной ночи.




    Примечания

    СПРАВЕДЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

    Печатается впервые, по рукописи, хранящейся в Центральном гос. архиве литературы и искусств (фонд 275, опись 1, ед. хр. 50).

    Другим изложением того же сюжета является рассказ «Дикая фантазия. Полунощное видение», опубликованный (также по рукописи, хранящейся в ЦГАЛИ под тем же номером) в журнале «Литературный современник», 1934, № 12, с послесловием и примечаниями А. Н. Лескова.

    «Справедливый человек» написан без всяких словесных совпадений с «Дикой фантазией», но с точно той же последовательностью событий; главы «Дикой фантазии» соответствуют разделам «Справедливого человека» (кроме глав II и III, которым соответствует второй раздел «Справедливого человека»). По-видимому, «Справедливый человек» является второй обработкой темы; можно думать, что «Дикую фантазию» Лесков забраковал за растянутость и написал рассказ заново, в более сжатой манере. Это предположение подтверждается характером рукописей. Рукопись «Дикой фантазии» — беловик, обращенный затем в черновик новой редакции; поправки (нанесенные красными чернилами) имеют одной из целей сокращение текста. Рукопись «Справедливого человека» также является беловиком (но с помарками), в дальнейшем заново переработанным, причем сделаны большие сокращения. По объему окончательных текстов «Справедливый человек» вдвое меньше «Дикой фантазии».

    Действие рассказа относится к 1883 году. В тексте «Дикой фантазии» о «скобелевском марше» сказано: «Только у нас он гремел в 1882 году, а здесь держится еще на репертуаре и в 1883-м».

    В упомянутом послесловии к «Дикой фантазии» А. Н. Лесков пишет: «По многим приметам оба варианта написаны в 83—84 годах».

    А. Н. Лесков считает однако, что рассказ связан с впечатлениями поездки Лескова через Новгород в Старую Руссу летом 1880 года.

    Я цитирую это место из статьи одного публичного органа... — По указанию А. Н. Лескова в примечаниях к «Дикой фантазии», имеется в виду «всего вероятнее, «Новое время». «Отношения с этим органом и его владельцем подвергались у Лескова резким изменениям, вплоть до полного, наконец, их разрыва... Лесков неоднократно делал злые выпады по отношению к «Новому времени», не остававшемуся у него в долгу. 1884 год был одним из «разрывных» периодов» («Литературный современник», 1934, № 12, стр. 89). Отметим, что текст цитаты в «Дикой фантазии» иной: «Нам (то есть России) нужен народный человек правдивой души и прямого, ясного толка, — не консерватор и не либерал, не самобытник и не западник, а просто человек с прямою, чистою натурою; человек, который не стремился бы ни к какой партии и не боялся бы где бы то ни было сказать в глаза увлекающейся толпе: осмотрись и сумей быть справедливою: вот где правда» (там же, стр. 89).

    ... с одним набожным приятелем... — Этой характеристике в «Дикой фантазии» соответствует яркое описание реакционного ханжи:

    «Один из людей с таким высшим призванием нашелся и в не совсем тщательно отобранном кружке моих знакомых. Был он когда-то так же, как и мы, человек грешный, но в данную пору исправился и, можно сказать, прямо стал на настоящий путь. Он про меня вспомнил и, придя ко мне, во свидетельство да свидетельствует о свете, сказал мне искренним задушевным голосом:

    — Жаль мне вас, людей бессонных, всё-то вы хнычете, всё-то скулите и на всех ропщете, что всё не по-вашему делают и не туда гнут, куда вам хочется; а все это пустяки. И я был таков, и я соблазнялся и соблазнял других, но потом... одна минута доброго размышления, одна минута истинной, простой, детской веры, как верит наш превосходный народ, и... я успокоился.

    — Поверьте мне, — продолжал стоящий на верном пути друг мой, — что теперь самое лучшее дело — это молиться. Да, именно молиться, но молиться не здесь, не на этом смрадном ингерманландском болоте, где все высокие порывы души угнетаются миазмами равнодушия и разврата, а молиться вне Петербурга, у великих народных святынь, у гробов, в которых святые останки... Что до меня, то я здесь не выдерживаю, я завтра же уезжаю ненадолго и недалеко, но я хвачу чистых впечатлений и вернусь сюда с полной грудью» (там же, стр. 90).

    По указанию А. Н. Лескова, имеется в виду А. А. Радонежский — чиновник и литератор, выпускавший «елейно-ёрнические изданьица». «Он тщательно обхаживал Лескова в период устройства себя в Ученый комитет Министерства народного просвещения, членом которого состоял в то время Лесков». После отчисления Лескова от службы за вредное направление его литературной деятельности «благочестивый и мудроосмотрительный «приятель» больше у Лескова зрим не был» (там же, стр. 100).

    ... в сопровождении одного легконравного артиста... — По указанию А. Н. Лескова, «по всей вероятности Базаров — актер и антрепренер театра в так называвшемся в просторечии «Приказчичьем» клубе, на Владимирском проспекте... в котором... происходили довольно фривольные маскарады» (там же, стр. 100—101).

    ... под звуки скобелевского марша... — Скобелев Михаил Дмитриевич (1843—1882), генерал-адъютант; получил особенную известность в русско-турецкой войне 1877—1878 годов. Популярность марша в честь Скобелева в это время связана, очевидно, с недавней смертью генерала.

    «Проствейн» — шутливое название водки, соединение русского «простое» с немецким «вейн» (вино).

    Сужект — шутливое соединение слов: сюжет и субъект.

    Его, как Ерша Ершовича, по всем русским рекам и морям знают. — В популярной сатире XVII века «Повесть о Ерше Ершовиче» герой, «ябедник, вор и разбойник» Ерш Ершович хвастает, что его знает «весь мир во многих людях и городах».

    ... мне казалось, что в нем сидит не один Собакевич, а и Константин Костанджогло, который рыбью шелуху варит. — В третьей главе II тома «Мертвых душ» «идеальный помещик» Костанжогло ругает помещиков, увлекающихся хозяйственными реформами по западным образцам и строительством заводов и фабрик, которым он противопоставляет «законно», «естественно» возникающие предприятия; приводится такой пример последних: «Рыбью шелуху сбрасывали на мой берег в продолжение шести лет сряду промышленники, — ну, куда ее девать? Я начал из нее варить клей, да сорок тысяч и взял».

    ... места из похвального слова Захарова Екатерине, которое находится в «Рассуждении о старом и новом слоге». — В приложении к трактату А. С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» (СПб., 1803) дан, как один из образцов хорошего слога, отрывок из книги сенатора и писателя И. С. Захарова (ум. 1816) «Похвала Екатерине Второй» (СПб., 1802).

    Точию (древнерусск.) — только.

    «Коль славен наш господь в Сионе» — известный религиозный гимн на слова M. M. Хераскова.

    © 2000- NIV