• Приглашаем посетить наш сайт
    Горький (gorkiy.lit-info.ru)
  • Соборяне. Часть 4. Глава 7.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20
    Примечания

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Бал вступал в новую фазу развития.

    Только что все сели за стол, капитан Повердовня тотчас же успел встать снова и, обратившись к петербургской филантропке, зачитал:

    Приветствую тебя, обитатель
    Нездешнего мира!
    Тебя, которую послал создатель,
    Поет моя лира.
    Слети к нам с высот голубого эфира,
    Тебя ждет здесь восторг добродушный:
    Прикоснись веществам сего пира,
    Оставь на время мир воздушный.

    Аристократка откупщичьей породы выслушала это стихотворение, слегка покраснев, и взяла из рук Повердовни листок, на котором безграмотною писарскою рукой с тысячью росчерков были написаны прочитанные стихи.

    Хозяйка была в восторге, но гости ее имели каждый свое мнение как об уместности стихов Повердовни, так и об их относительных достоинствах или недостатках. Мнения были различны: исправник, ротмистр Порохонцев, находил, что сказать стихи со стороны капитала Повердовни во всяком случае прекрасно и любезно. Препотенский, напротив, полагал, что это глупо; а дьякон уразумел так, что это просто очень хитро, и, сидя рядом с Повердовней, сказал капитану на ухо:

    — А ты, брат, я вижу, насчет дам большой шельма!

    Но как бы там ни было, после стихов Повердовни всем обществом за столом овладела самая неподдельная веселость, которой почтмейстерша была уже и не рада. Говор не прекращался, и не было ни одной паузы, которою хозяйка могла бы воспользоваться, чтобы заговорить о сосланном протопопе. Между тем гостья, по-видимому, не скучала, и когда заботливая почтмейстерша в конце ужина отнеслась к ней с вопросом: не скучала ли она? та с искреннейшею веселостью отвечала, что она не умеет ее благодарить за удовольствие, доставленное ей ее гостями, и добавила, что если она может о чем-нибудь сожалеть, то это только о том, что она так поздно познакомилась с дьяконом и капитаном Повердовней. И госпожа Мордоконаки не преувеличивала; непосредственность Ахиллы и капитана сильно заняли ее. Повердовня, услыхав о себе такой отзыв, тотчас же в ответ на это раскланялся. Не остался равнодушен к такой похвале и дьякон: он толкнул в бок Препотенского и сказал ему:

    — Видишь, дурак, как нас уважают, а о тебе ничего.

    — Вы сами дурак,— отвечал ему шепотом недовольный Варнава.

    Повердовня же минуту подумал, крепко взял Ахиллу за руку, приподнялся с ним вместе и от лица обоих проговорил:

    Мы станем свято твою память чтить,
    Хранить ее на многие и счастливые лета.
    Позволь, о светлый дух, тебя молить:
    Да услышана будет молитва эта!

    И затем они, покрытые рукоплесканиями, сели.

    — Вот видишь, а ты опять никаких и стихов не знаешь,— укорил Варнаву дьякон Ахилла; а Повердовня в эти минуты опять вспрыгнул уже и произнес, обращаясь к хозяйке дома:

    Матреной ты наречена
    И всем женам предпочтена.
    Ура!

    — Что это за капитан! Это совсем душа общества,— похвалила Повердовню хозяйка.

    — А ты все ничего!— надоедал Варнаве дьякон.

    — Давайте все говорить стихи!

    — Все! все! Пусть исправник начинает!

    — А что ж такое: я начну!— отвечал исправник. — Без церемонии: кто что может, тот и читай.

    — Начинайте! Да что ж такое, ротмистр! ей-богу, начинайте!

    Ротмистр Порохонцев встал, поднял вровень с лицом кубок и, посмотрев сквозь вино на огонь, начал:

    Когда деспот от власти отрекался,
    Желая Русь как жертву усыпить,
    Чтобы потом верней ее сгубить,
    Свободы голос вдруг раздался,
    И Русь на громкий братский зов
    Могла б воспрянуть из оков.
    Тогда, как тать ночной, боящийся рассвета,
    Позорно ты бежал от друга и поэта,
    Взывавшего: грехи жидов,
    Отступничество униатов,
    Все прегрешения сарматов
    Принять я на душу готов,
    Лишь только б русскому народу
    Мог возвратить его свободу! Ура!

    — Все читают, а ты ничего!— опять отнесся к Препотенскому Ахилла. — Это, брат, уж как ты хочешь, а если ты пьешь, а ничего не умеешь сказать, ты не человек, а больше ничего как бурдюк с вином.

    — Что вы ко мне пристаете с своим бурдюком! Сами вы бурдюк,— отвечал учитель.

    — Что-о-о-о?— вскричал, обидясь, Ахилла. — Я бурдюк?.. И ты это мог мне так смело сказать, что я бурдюк?!.

    — Да, разумеется, бурдюк.

    — Что-о-о?

    — Вы сами не умеете ничего прочесть, вот что!

    — Я не умею прочесть? Ах ты, глупый человек! Да я если только захочу, так я такое прочитаю, что ты должен будешь как лист перед травой вскочить да на ногах слушать!

    — Ну-ну, попробуйте, прочитайте.

    — Да и прочитаю, и ты теперь кстати сейчас можешь видеть, что у меня действительно верхняя челюсть ходит...

    И с этим Ахилла встал, обвел все общество широко раскрытыми глазами и, остановив их на стоявшей посреди стола солонке, начал низким бархатным басом отчетистое:

    — «Бла-годенствен-н-н-ное и мир-р-рное житие, здр-р-раавие же и спас-с-сение... и во всем благ-г-гое по-спеш-ше-ние... на вр-р-раги же поб-б-беду и одол-ление... » — и т. д. и т. д.

    Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его широкого лица все более и более покрывались густым багрецом и потом; глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обозначались белые пятна, и рот отверст был как медная труба, и оттуда со звоном, треском и громом вылетело многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и, не сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас по произнесении им последнего звука хватить общим хором: «Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая ле-е-ета!»

    Один Варнава хотел остаться в это время при своем занятии и продолжать упитываться, но Ахилла поднял его насильно и, держа его за руку, пел: «Многая, многая, мно-о-о-гая лета, многая лета!»

    Городской голова послал Ахилле чрез соседа синюю бумажку.

    — Это что же такое?— спросил Ахилла.

    Всей палате. Хвати «всей палате и воинству»,— просил голова.

    Дьякон положил ассигнацию в карман и ударил:

    — «И вс-сей пал-лате и в-воинству их мно-о-огая леттта!»

    Это Ахилла сделал уже превзойдя самого себя, и зато когда он окончил многолетие, то петь рискнул только один привычный к его голосу отец Захария, да городской голова: все остальные гости пали на свои места и полулежали на стульях, держась руками за стол или друг за друга.

    Дьякон был утешен.

    — У вас редкий бас,— сказала ему первая, оправясь от испуга, петербургская дама.

    — Помилуйте, это ведь я не для того, а только чтобы доказать, что я не трус и знаю, что прочитать.

    — Ишь, ишь!.. А кто же тут трус?— вмешался Захария.

    — Да, во-первых, отец Захария, вы-с! Вы ведь со старшими даже хорошо говорить не можете: заикаетесь.

    — Это правда,— подтвердил отец Захария,— я пред старшими в таковых случаях, точно, заикаюсь. Ну а ты, а ты? Разве старших не боишься?

    — Я?.. мне все равно: мне что сам владыка, что кто простой, все равно. Мне владыка говорит: так и так, братец, а я ему тоже: так и так, ваше преосвященство; только и всего.

    — Правда это, отец Захария?— пожелал осведомиться преследующий дьякона лекарь.

    — Врет,— спокойно отвечал, не сводя своих добрых глаз с дьякона, Бенефактов.

    — И он также архиерею в землю кувыркается?

    — Кувыркается-с.

    — Никогда! У меня этого и положения нет,— вырубал дьякон, выдвигаясь всею грудью. — Да мне и невозможно. Мне если б обращать на всех внимание, то я и жизни бы своей был не рад. У меня вот и теперь не то что владыка, хоть он и преосвященный, а на меня теперь всякий день такое лицо смотрит, что сто раз его важнее.

    — Это ты про меня, что ли, говоришь?— спросил лекарь.

    — С какой стати про тебя? Нет, не про тебя.

    — Так про кого же?

    — Ты давно ли читал новые газеты?

    — А что ж там такого писали?— спросила, как дитя развеселившаяся, гостья.

    — Да по распоряжению самого обер-протопресвитера Бажанова послан придворный регент по всей России для царской певческой басов выбирать. В генеральском чине он и ордена имеет, и даром что гражданский, а ему архиерей все равно что ничего, потому что ведь у государя и кучер, который на козлах ездит, и тот полковник. Ну-с, а приказано ему, этому регенту, идти потаенно, вроде как простолюдину, чтобы баса при нем не надюжались, а по воле бы он мог их выслушать.

    Дьякон затруднялся продолжать, но лекарь его подогнал.

    — Ну что ж далее?

    — А далее, этот царский регент теперь пятую неделю в нашем городе находится, вот что! Я и вижу, как он в воскресенье войдет в синей сибирке и меж мещанами и стоит, а сам все меня слушает. Теперь другой на моем месте что бы должен делать? Должен бы он сейчас пред царским послом мелким бесом рассылаться, зазвать его к себе, угостить его водочкой, чаем попотчевать; ведь так? А у меня этого нет. Хоть ты и царский регент, а я, брат, нет... шалишь... поступай у меня по закону, а не хочешь по закону, так адью, мое почтенье.

    — Это он все врет?— отнесся к отцу Захарии лекарь.

    — Врет-с,— отвечал, по обыкновению спокойно, отец Захария. — Он немножко выпил, так от него уж теперь правды до завтра не услышишь, все будет в мечтании хвастать.

    — Нет, это я верно говорю.

    — Ну, полно,— перебил отец Захария. — Да тебе, братец, тут нечем и обижаться, когда у тебя такое заведение мечтовать по разрешении на вино.

    Ахилла обиделся. Ему показалось, что после этого ему не верят и в том, что он не трус, а этого он ни за что не мог снесть, и он клялся за свою храбрость и требовал турнира, немедленного и самого страшного.

    — Я всем хочу доказать, что я всех здесь храбрее, и докажу.

    — Этим, отец дьякон, не хвалитесь,— сказал майор. — Особенно же вы сами сказали, что имеете слабость... прихвастнуть.

    — Ничего, слабость имею, а хвалюсь: я всех здесь храбрее.

    — Не хвалитесь. Иной раз и на храбреца трус находит, а другой раз трус чего и не ждешь наделает, да-с, да-с, это были такие примеры.

    — Ничего, подавай.

    — Да кого ж подавать-с? Позвольте, я лучше пример представлю.

    — Ничего, представляйте.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20
    Примечания
    © 2000- NIV