• Приглашаем посетить наш сайт
    Гумилев (gumilev.lit-info.ru)
  • Соборяне. Часть 2. Глава 5.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20
    Примечания

    ГЛАВА ПЯТАЯ

    Николай Афанасьевич обернулся на стульце ко всем слушателям и добавил:

    — Я ведь вам докладывал, что история самая простая и нисколько не занимательная. А мы, сестрица,— добавил он, вставая,— засим и поедемте!

    Марья Афанасьевна стала собираться; но дьякон опять выступил со спором, что Николай Афанасьевич не тому святому молебен служил.

    — Это, сударь мой, отец дьякон, не мое дело знать,— оправдывался, отыскивая свой пуховый картуз, Николай Афанасьевич.

    — Нет, как же не твое! Непременно твое: ты должен знать, кому молишься.

    — Позвольте-с, позвольте, я в первый раз как пришел по этому делу в церковь, подал записочку о бежавшей рабе и полтинник, священник и стали служить Иоанну Воинственнику, так оно после и шло.

    — Ой! если так, значит плох священник...

    — Чем? чем? чем? Чем так священник плох?— вмешался неожиданно отец Бенефактов.

    — Тем, отец Захария, плох, что дела своего не знает,— отвечал Бенефактову с отменною развязностию Ахилла. — О бежавшем рабе нешто Иоанну Воинственнику петь подобает?

    — Да, да; а кому же, по-твоему? кому же? кому же?

    — Кому? Забыли, что ли, вы? У ктиторова места лист в прежнее время был наклеен. Теперь его сняли, а я все помню, кому в нем за что молебен петь положено.

    — Да.

    — Ну и только! Федору Тирону, если вам угодно слышать, вот кому.

    — Ложно осуждаешь: Иоанну Воинственнику они правильно служили.

    — Не конфузьте себя, отец Захария.

    — Я тебе говорю, служили правильно.

    — А я вам говорю, понапрасну себя не конфузьте.

    — Да что ты тут со мной споришь!

    — Нет, это что вы со мной спорите! Я вас ведь, если захочу, сейчас могу оконфузить.

    — Ну, оконфузь.

    — Ей-богу, душечка, оконфужу!

    — Ну, оконфузь, оконфузь!

    — Ей-богу ведь оконфужу, не просите лучше, потому что я эту таблицу наизусть знаю.

    — Да ты не разговаривай, а оконфузь, оконфузь,— смеясь и радуясь, частил Захария Бенефактов, глядя то на дьякона, то на чинно хранящего молчание отца Туберозова.

    — Оконфузить? извольте,— решил Ахилла и, сейчас же закинув далеко на локоть широкий рукав рясы, загнул правою рукой большой палец левой руки, как будто собирался его отломить, и начал: — Вот первое: об исцелении от отрясовичной болезни — преподобному Марою.

    — Преподобному Марою,— повторил за ним, соглашаясь, отец Бенефактов.

    — От огрызной болезни — великомученику Артемию,— вычитывал Ахилла, заломив тем же способом второй палец.

    — Артемию,— повторил Бенефактов.

    — О разрешении неплодства — Роману Чудотворцу; сели возненавидит муж жену свою — мученикам Гурию, Самону и Авиву; об отогнании бесов — преподобному Нифонту; об избавлении от блудныя страсти — преподобной Фомаиде...

    — И преподобному Моисею Угрину,— тихо подставил до сих пор только в такт покачивавший своею головкой Бенефактов.

    Дьякон, уже загнувший все пять пальцев левой руки, секунду подумал, глядя в глаза отцу Захарии, и затем, разжав левую руку, с тем чтобы загибать ею правую, произнес:

    — Да, тоже можно и Моисею Угрину.

    — Ну, теперь продолжай.

    — От винного запойства — мученику Вонифатию...

    — И Моисею Мурину.

    — Что-с?

    — Вонифатию и Моисею Мурину,— повторил отец Захария.

    — Точно,— повторил дьякон.

    — Продолжай.

    — О сохранении от злого очарования — священномученику Киприяну...

    — И святой Устинии.

    — Да позвольте же, наконец, отец Захария, с этими подсказами!

    — Да нечего позволять! Русским словом ясно напечатано: и святой Устинии.

    — Ну, хорошо! ну, и святой Устинии, а об обретении украденных вещей и бежавших рабов (дьякон начал с этого места подчеркивать свои слова) — Феодору Тирону, его же память празднуем семнадцатого февраля.

    Но только что Ахилла протрубил свое последнее слово, как Захария тою же тихою и бесстрастною речью продолжал чтение таблички словами:

    — И Иоанну Воинственннку, его же память празднуем десятого июля.

    Ахилла похлопал глазами и проговорил:

    — Точно; теперь вспомнил, есть и Иоанну Воинственнику.

    — Так о чем же это вы, сударь отец дьякон, изволили целый час спорить?— спросил, протягивая на прощанье свою ручку Ахилле, Николай Афанасьевич.

    — Ну вот поди же ты со мною! Дубликаты позабыл; вот из-за чего и спорил,— отвечал дьякон.

    — Это, сударь, называется: шапка на голове, а я шапку ищу. Мое глубочайшее почтение, отец дьякон.

    — «Шапку ищу»... Ах ты, маленький!— произнес, осклабляясь, Ахилла и, подхватив Николая Афанасьевича с полу, посадил его себе на ладонь и воскликнул: — как пушиночка легенький!

    — Перестань,— велел отец Туберозов.

    Дьякон опустил карлика и, поставив его на землю, шутливо заметил, что, по легкости Николая Афанасьевича, его никак бы нельзя на вес продавать; но протопопу уже немножко, досадила суетливость Ахиллы, и он ему отвечал:

    — А ты знаешь ли, кого ценят по весу?

    — А кого-с?

    — Повесу.

    — Покорно вас благодарю-с.

    — Не взыщи, пожалуйста.

    Дьякон смутился и, обведя носовым бумажным платком по ворсу своей шляпы, проговорил:

    — А вы уж нигде не можете обойтись без политики,— и с этим, слегка надувшись, вышел за двери.

    Вскоре раскланялись и разошлись в разные стороны и все другие гости.

    Николая Афанасьевича с сестрой быстро унесли окованные бронзой троечные дрожки, а Туберозов тихо шел за реку вдвоем с тем самым Дарьяновым, с которым мы его видели в домике просвирни Препотенской.

    Перейдя вместе мост, они на минуту остановились, и протопоп, как бы что-то вспомнив, сказал:

    — Не удивительно ли, что эта старая сказка, которую рассказал сейчас карлик и которую я так много раз уже слышал, ничтожная сказочка про эти вязальные старухины спицы, не только меня освежила, но и успокоила от того раздражения, в которое меня ввергла намеднишняя новая действительность? Не явный ли знак в этом тот, что я уже остарел и назад меня клонит? Но нет, и не то; таков был я сыздетства, и вот в эту самую минуту мне вспомнился вот какой случай: приехал я раз уже студентом в село, где жил мои детские годы, и застал там, что деревянную церковку сносят и выводят стройный каменный храм... и я разрыдался!

    — О чем же?

    — Представьте: стало мне жаль деревянной церковки. Чуден и светел новый храм возведут на Руси, и будет в нем и светло и тепло молящимся внукам, но больно глядеть, как старые бревна без жалости рубят!

    — Да что и хранить-то из тех времен, когда только в спички стучали да карликов для своей потехи женили.

    — Да; вот заметьте себе, много, много в этом скудости, а мне от этого пахнуло русским духом. Я вспомнил эту старуху, и стало таково и бодро и приятно, и это бережи моей отрадная награда. Живите, государи мои, люди русские, в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!.. О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой.

    — Да это, конечно, так и будет.

    — Представьте, а я опасаюсь, что нет.

    — Напрасно. Кто же вам может помешать?

    — Как можно знать, как можно знать, кто это будет? Но, однако, позвольте, что же это я вижу?— заключил протоиерей, вглядываясь в показавшееся на горе облако пыли.

    Это облако сопровождало дорожный троечный тарантас, а в этом тарантасе сидели два человека: один — высокий, мясистый, черный, с огненными глазами и несоразмерной величины верхнею губой; другой — сюбтильный, выбритый, с лицом совершенно бесстрастным и светлыми водянистыми глазками.

    Экипаж с этими пассажирами быстро проскакал по мосту и, переехав реку, повернул берегом влево.

    — Какие неприятные лица!— сказал, отвернувшись, протопоп.

    — А вы знаете ли, кто это такие?

    — Нет, слава богу, не знаю.

    — Ну так я вас огорчу. Это и есть ожидаемый у нас чиновник князь Борноволоков; я узнаю его, хоть и давно не видал. Так и есть; вон они и остановились у ворот Бизюкина.

    — Скажите ж на милость, который же из них сам Борноволоков?

    — Борноволоков тот, что слева, маленький.

    — А тот другой что за персона?

    — А эта персона, должно быть, просто его письмоводитель. Он тоже знаменит кой-чем.

    — Юрист большой?

    — Гм! Ну, этого я не слыхал о нем, а он по какой-то студенческой истории в крепости сидел.

    — Батюшки мои! А как имя мужу сему?

    — Измаил Термосесов.

    — Термосесов?

    — Да, Термосесов; Измаил Петров Термосесов.

    — Господи, каких у нашего царя людей нет!

    — А что такое?

    — Да как же, помилуйте: и губастый, и страшный, и в крепости сидел, и на свободу вышел, и фамилия ему Термосесов.

    — Не правда ли, ужасно!— воскликнул, расхохотавшись, Дарьянов.

    — А что вы думаете, оно, пожалуй, и вправду ужасно!— отвечал Туберозов. — Имя человеческое не пустой совсем звук: певец «Одиссеи» недаром сказал, что «в минуту рождения каждый имя свое себе в сладостный дар получает». Но до свидания пока. Вечером встретимся?

    — Непременно.

    — Так вот и прекрасно: там нам будет время добеседовать и об именах и об именосцах.

    С этим протопоп пожал руку своего компаньона, и они расстались.

    Туберозов пришел вечером первый в дом исправника, и так рано, что хозяин еще наслаждался послеобеденным сном, а именинница обтирала губкой свои камелии и олеандры, окружавшие угольный диван в маленькой гостиной.

    Хозяйка и протопоп встретились очень радушно и с простотой, свидетельствовавшей о их дружестве.

    — Рано придрал я?— спросил протопоп.

    — И очень даже рано,— отвечала, смеясь, хозяйка.

    — Подите ж! Жена была права, что останавливала, да что-то не сидится дома; охота гостевать пришла. Давайте-ка я стану помогать вам мыть цветы.

    И старик вслед за словом снял рясу, засучил рукава подрясника и, вооружась мокрою тряпочкой, принялся за работу.

    В этих занятиях и незначащих перемолвках с хозяйкой о состоянии ее цветов прошло не более полчаса, как под окнами дома послышался топот подкатившей четверни. Туберозов вздрогнул и, взглянув в окно, произнес в себе: «Ага! нет, хорошо, что я поторопился!» Затем он громко воскликнул: «Пармен Семеныч? Ты ли это, друг?» И бросился навстречу выходившему из экипажа предводителю Туганову.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
    Часть 4: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Часть 5: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
    14 15 16 17 18 19 20
    Примечания
    © 2000- NIV