• Приглашаем посетить наш сайт
    Хлебников (hlebnikov.lit-info.ru)
  • Смех и горе. Главы 85-89.

    Главы: 1-4 5-9 10-14
    15-19 20-24 25-29 30-34
    35-39 40-44 45-49 50-54
    55-59 60-64 65-69 70-74
    75-79 80-84 85-89 90-92
    Примечания

    ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

    Живу затем я целое лето в Петербурге и жду денег из деревни. Скука страшная: жара, духота; Излер и Берг, Альфонсины и Финеты, танцы в панталонах, но без увлечения, и танцы с увлечением, но без панталон, порицание сильных и преклонение пред ними, задор и бессилие, кичливость знаниями и литература, получившая наименование «орудия невежества»... Нет, нет, эта страна, может быть, и действительно очень хорошее «экзаменационное отделение», но... я слишком слабо приготовлен: мне нужно что-нибудь полегче, пооднообразнее, поспокойнее. А пока, даст бог, можно будет уехать за границу; вспомнилось мне, что я художник, и взялся сделать вытравкой портрет Дмитрия Петровича Журавского — человека, как известно, всю свою жизнь положившего на то, чтоб облегчить тяжелую долю крестьян и собиравшего гроши своего заработка на их выкуп... Как хотите, характер первой величины,— как его не передать потомству? Сделал доску и понес ее в редакцию одного иллюстрированного издания. «Дарю, мол, вам ее,— печатайте».

    Благодарят: говорят, что им этого не надо: это-де не интересно.

    — Помилуйте,— убеждаю их,— ведь это человек большой воли, человек дела, а не фарсов, и притом человек, делавший благое дело в сороковых годах, когда почти не было никаких средств ничего путного делать.

    — А его,— спрашивают,— повесили или не повесили?

    — Нет, не повесили.

    — И он из тюрьмы не убежал?

    — Он и в тюрьме-то вовсе не был: он действовал законно.

    — Ну, так уж это,— отвечают,— даже и совсем не интересно.

    Отхожу и, как герой «Сентиментального путешествия» Стерна, говорю:

    — Нет, это положительно лучше во Франции, потому что там даже наших веневскнх баб, Авдотью и Марью, и тех увековечили и по сю пору шоколад с их изображением продают.

    И вот-с дела мои идут скверно: имение не продается, и я даже зазимовал в Петербурге.

    ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

    О рождестве меня навещает Фортунатов: радостный-прерадостный, веселый-превеселый.

    — На три дня,— говорит,— всего приехал, и то тебя разыскал.

    Пошли рассказы: губернатора уже нет.

    — Он очень мне надокучил,— говорит Фортунатов,— и, наконец, я его даванул в затылок, так что ему сразу больничку в губы продернули. Полетел, сердечный, кверху тормашками! Теперь посмотрю, каков будет новый. Только уж мне все равно: я по земству служу. Теперь в открытую играть буду. Генерал Перлов дошел,— говорит,— до обнищания, потому что все еще ходит в клуб спать (так как предводительского зятя опять выбрали старшиною). «Если,— говорит упрямый старик,— войны не будет и роман написать не сумею, то мирюсь с тем, что не миновать мне долговой тюрьмы». Дергальский отставлен и сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а пристав Васильев выпущен на свободу, питается акридами и медом, поднимался вместе с прокурором на небо по лестнице, которую видел во сне Иаков, и держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли к полному соглашению; но как господину прокурору нужно получать жалованье, которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним говорили или «легкие», или «шаловливые» духи, которых мнение не авторитетно, и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, говорить о возмутительности вечных наказаний за гробом и подводить людей под возможно тяжкую кару на земле.

    На этом, почтенный читатель, можно бы, кажется, и кончить, но надобно еще одно последнее сказанье, чтоб летопись окончилась моя.

    ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

    Вот в чем-с должно заключаться это последнее сказанье: затянувшаяся беседа наша была внезапно прервана неожиданным появлением дядиного слуги, который пришел известить его, что к нему заезжали два офицера от генерала Постельникова.

    Занимавший нас своими рассказами дядя мой так и затрепетал; да, признаюсь вам, что мы и все-то сами себя нехорошо почувствовали. Страшно, знаете, не страшно, а все, как Гоголь говорил,— «трясение ощущается».

    Пристали мы к слуге: как это было, какие два офицера приходили и зачем?

    — Ничего,— говорит,— не знаю зачем, а только очень сожалели, что не застали, даже за головы хватались: «что мы, говорят, теперь генералу скажем?» и с тем и уехали. Обещали завтра рано заехать, а я,— говорит,— сюда и побежал, чтоб известить.

    Добиваемся: не было ли еще чего говорено? Расспрашиваем слугу: не заметил ли он чего особенного в этих гостях?

    Лакей поводит глазами и не знает, что сказать, а нам кажется, что он невесть что знает да скрывает от нас.

    А мы его так и допрашиваем, так и шпыняем — хуже инквизиторов.

    Бедный малый даже с толку сбился и залепетал:

    — Да господи помилуй: ничего они особенного не говорили, а только один говорит: «Оставим в конверте»; а другой говорит: «Нет, это нехорошо: он прочтет, надумается и откажется. Нет, а мы его сразу, неожиданно накроем!»

    Изволите слышать: это называется «ничего особенного»!

    Дядя встал на ноги и зашатался: совсем вдруг стал болен и еле держится.

    Уговаривали его успокоиться, просили остаться переночевать,— нет, и слушать не хочет.

    Человека мы отправили вперед на извозчике, а сами вдвоем пошли пешечком.

    Идем молча — слово не вяжется, во рту сухо. Чувствую это я и замечаю, что и дядя мой чувствует то же самое, и говорит:

    — У меня, брат, что-то даже во рту сухо.

    Я отвечаю, что и у меня тоже.

    — Ну, так зайдем,— говорит,— куда-нибудь пропустить... А?

    — Что же, пожалуй,— говорю,— зайдем.

    — То-то; оно это и для храбрости не мешает.

    — Да, очень рад,— отвечаю,— зайдем.

    — Только возьмем нумерок, чтоб поспокойнее... а то я этих общих комнат терпеть не могу... лакеи всё так в рот и смотрят.

    «Понимаю,— думаю себе,— любезнейший дядюшка, все понимаю».

    ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

    Завернули мы в один из ночных кабачков... заняли комнату и заказали ужин и... насвистались, да так насвистались, что мне стало казаться, что уже мы оба и лыка не вяжем.

    И все это дядя!

    — Пей, да пей, друг мой,— пристает.— Наше ведь только сегодня, а завтра не наше; да все для храбрости еще да еще...

    И стал мой дядя веселый, речистый: пошел вспоминать про Брюллова, как тот, уезжая из России, и платье, и белье, и обувь по сю сторону границы бросил; про Нестора Васильевича Кукольника, про Глинку, про актера Соленика и Ивана Ивановича Панаева, как они раз, на Крестовском, варили такую жженку, что у прислуги от одних паров голова кругом шла; потом про Аполлона Григорьева со Львом Меем, как эти оба поэта, по вдохновению, одновременно друг к другу навстречу на Невский выходили, и потом презрительно отозвался про нынешних литераторов и художников, которые пить совсем не умеют.

    Тут я что-то возразил, что тогда был век романтизма и поэзии, и были и писатели такого характера, а нынче век гражданских чувств и свободы...

    Но только что я это вымолвил, дядя мой так и закипел.

    — Ах вы,— говорит,— чухонцы этакие: и вы смеете романтиков не уважать? Какие такие у вас гражданские чувства? Откуда вам свобода возьмется? Да вам и вольности ваши дворянские Дмитрий Васильевич Волков писал, запертый на замок вместе с датским кобелем, а вам это любо? Ну, так вот за то же вам кукиш будет под нос из всех этих вольностей: людишек у вас, это, отобрали... Что, ведь отобрали?

    — Ну и что ж такое: мы очень рады.

    — Ну, а теперь в рекруты пойдете.

    — И пойдем-с и гордимся тем, что это начинается с нашего времени.

    Но тут дядя вдруг начал жестоко глумиться надо всем нашим временем и пошел, милостивые государи, что же доказывать,— что нет, говорит, у вас на Руси ни аристократов, ни демократов, ни патриотов, ни изменников, а есть только одна деревенская попадья.

    Согласитесь, что это бог знает что за странный вывод, и с моей стороны весьма простительно было сказать, что я его даже не понимаю и думаю, что и сам-то он себя не понимает и говорит это единственно по поводу рюмки желудочной водки, стакана английского пива да бутылки французского шампанского. Но представьте же себе, что ведь нет-с: он еще пошел со мной спорить и отстаивать свое обидное сравнение всего нашего общества с деревенскою попадьею, и на каком же основании-с? Это даже любопытно.

    — Ты гляди,— говорит,— когда деревенская попадья в церковь придет, она не стоит как все люди, а все туда-сюда егозит, ерзает да наперед лезет, а скажет ей добрый человек: «чего ты, шальная, егозишь в божьем храме? молись потихонечку», так она еще обижается и обругает: «ишь, дурак, мол, какой выдумал: какой это божий храм — это наша с батюшкой церковь». И у вас,— говорит,— уж нет ничего божьего, а все только «ваше с батюшкой».— И зато,— говорит,— все, чем вы расхвастались, можно у вас назад отнять: одних крестьян назад не закрепят, а вас, либералов, всех можно, как слесаршу Пошлепкину и унтер-офицерскую жену, на улице выпороть и доложить ревизору, что вы сами себя выпороли... и сойдет, как на собаке присохнет, лучше чем встарь присыхало; а уж меня не выпорют.

    Но тут я, милостивые государи, оказался совершенно слабым и помню только, что дядя как будто подсовывал мне под голову подушку, а сам, весь красненький, бурчал:

    — Нет-с: слуга покорный, а уж я удеру, и вам меня пороть не придется!

    На этом месте, однако, для меня уже все кончилось, и я несколько минут видел самого моего дядю деревенскою попадьею и хотел его спросить: зачем это он не молится тихо, а все егозит да ерзает, но это оказалось сверх моих возможностей.

    Получил я назад дар слова не скоро, и это случилось таким образом: увидел я себя в полумраке незнакомой комнаты, начал припоминать: «где я, и что это такое?»

    Кое-как припомнил вчерашний загул и начинаю думать:

    «А хорошо ли это? А что сэр Чаннинг-то пишет? Ну, дядя, уж я вам за то вычитаю канон, что вы меня опоили».

    И с этим, знаете, встаю... А где же дядя? А его и след простыл.

    Звоню.

    Входит лакей.

    — Который час?— любопытствую.

    — Восьмой-с,— говорит.

    — Стало быть, еще не рассветало?

    — Нет-с, уж это,— говорит,— опять смерклось.

    Представьте себе, это я, значит, почти сутки проспал. Стыдно ужасно пред лакеем! Что же это такое — народу проповедуем о трезвости, а сами...

    Достойный пример!

    — Дайте,— говорю,— поскорее мне счет.

    — Да счет,— отвечает,— еще вчера-с этот господин заплатили.

    — Какой господин?

    — А что с вами-то был.

    — Да он где же теперь?

    — А они,— говорит,— еще вчера ушли-с. Заплатили-с, спросили бумаги, что-то тут вам написали и ушли.

    — Скорей давайте мне огня и эту бумагу.

    Человек исполнил мою просьбу и я, поддерживая одною рукою больную голову, а другою лист серой бумаги, прочел:

    «Не сердись, что я тебя подпоил. Дело опасное. Я не хочу, чтобы и тебе что-нибудь досталось, а это неминуемо, если ты будешь знать, где я. Пожалуйста, иди ко мне на квартиру и жди от меня известий».

    Можете себе представить этакой сюрприз, да еще на больную голову!

    ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

    Прихожу я на дядину квартиру,— все в порядке, но человек в большом затруднении, что дядя не ночевал дома и до сих пор его нет.

    — А два офицера,— это,— любопытствую,— не приходили?

    — Как же-с,— говорит,— приходили: они и утром два раза приходили, и в пять часов вечера были, и сейчас опять только вышли, и снова обещали часов в одиннадцать быть.

    — Тьфу ты, что за пропасть такая!

    С досады и с немочи вчерашнего кутежа я ткнулся в мягкий диван и ну спать... и спал, спал, спал, перевидав во сне живыми всех покойников, и Нестора Кукольника, и Глинку, и Григорьева, и Панаева, и целую Русь деревенских попадей, и — вдруг слышу: дзынь-дзынь, брязь-брязь...

    — Встаньте-с,— говорит мне дядин слуга,— отбою ведь нет,— вот уже и нынче третий раз приходят. «Дядюшки, говорят, нет, так хоть племянника побуди».

    — Вот те и раз! Господи, да я-то им на что?

    — А уж не могу доложить, но только спросили, сочинитель вы или нет?

    — Ну, а ты же, мол, что ответил?

    — Я так,— говорит,— и ответил, что вы сочинитель, и вот они вас ждут.

    — Отцы мои небесные! да что же это за наказание такое?— вопросил я, возведя глаза мои к милосердному небу.— Ко мне-то что же за дело? Я-то что же такое сочинил?.. Меня только всю мою жизнь ругают и уже давно доказали и мою отсталость, и неспособность, и даже мою литературную... бесчестность... Да, так, так: нечего конфузиться — именно бесчестность. Гриша,— говорю,— голубчик мой: поищи там на полках хороших газет, где меня ругают, вынеси этим господам и скажи, что они не туда попали.

    Лакей Гриша с малороссийской флегмою направился к полкам, а я уже было хотел уползти и удрать черным ходом, как вдруг эти-то канальские черные двери приотворились и из-за них высунулась белокурая головка с усиками, и нежный голосок самою музыкальною нотою прозвенел:

    — Excusez-moi, je ne suis pas venu... 1 с того хода, где следовало, но нам так долго не удавалось к вам проникнуть...

    — Ничего-с,— отвечаю,— сделайте милость, не извиняйтесь.

    — Нет, не извиняться нельзя, но знаете... как быть: служба... и не рад, да готов.

    — Конечно,— говорю,— конечно. Чем, однако, прикажете служить?

    — Вот мой товарищ,— позвольте вам представить, поручик,— он тут назвал какую-то фамилию и вытянул из-за себя здорового купидона с красным лицом и русыми котелками на висках.

    Я поклонился отрекомендованному мне гостю, который при этом поправил ус и портупею и положительно крякнул, как бы заявил этим, что он человек не робкого десятка.

    «Да мне-то,— думаю,— что такое до вас? По мне, вы какие ни будьте, я вас и знать не хочу», и сейчас же сам крякнул и объявил им, что я здесь не хозяин и что хозяина самого, дяди моего, нету дома.

    — Как же это так? Вы нам скажите, пожалуйста, где он? Vous n'y perdrez rien,2 между тем как нам это очень нужно,— говорил, семеня, юнейший гость мой, меж тем как старейший строго молчал, опираясь на стол рукою в белой замшевой перчатке.

    — Нет, вы, бога ради, скажите, где ваш дядюшка? мы его разыщем,— приставал младший.

    — Решительно,— говорю,— не знаю; что хотите — не знаю. Сам даже этим интересуюсь, но все тщетно.

    — Это изумительно.

    — А однако это так.

    — Ну, в таком разе позвольте за вас взяться.

    Я смешался.

    — Что? что такое? как за меня взяться?

    — А вот вы сейчас с этим познакомитесь,— отвечал гость, вытаскивая из кармана и предлагая мне конверт с большою печатью.

    — Прошу,— говорит,— вскрыть.

    Нечего делать: принимаю трепещущими руками этот конверт; вскрываю его; вытаскиваю оттуда лист веленевой бумаги, на котором картиннейшим писарским почерком написано... «К ней». Да-с: ни более ни менее как стихотворение, озаглавленное «К ней».

    1 Извините, что я не вошел (франц.).

    2Вы ничего не потеряете (франц.).

    Главы: 1-4 5-9 10-14
    15-19 20-24 25-29 30-34
    35-39 40-44 45-49 50-54
    55-59 60-64 65-69 70-74
    75-79 80-84 85-89 90-92
    Примечания
    © 2000- NIV