• Приглашаем посетить наш сайт
    Успенский (uspenskiy.lit-info.ru)
  • Русское тайнобрачие. Глава 4.

    Глава: 1 2 3 4 5
    Примечания

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    Самое трудное и, может быть, единственно опасное в брачных делах теперь оказывается имение и наследство, а самое досадительное для духовенства — это «возня с мелкотою», к которой рассказчик, очевидно, причислял и сшитого без узла брачною нитью литератора Z.

    — О тайном венчании таких людей,— говорил он,— прежде и помина не было. Венчались тайно, бывало, помещики, или гусары, или вообще люди значительные, о которых всегда можно, что надо, разузнать в рассуждении родства и наследства; но потом, как все это с отъемом крестьян перепуталось,— тут разночинец стал входить в силу и тоже полез тайнобрачиться. Разумеется, всему этому женщины виною: сейчас, сороки этакие, из верхних слоев всякую моду перенимают. Иная прежде уже лет несколько в простоте с человеком без венца тихо обращалась, и нимало не смущалась,— а тут прослышала, что в больших кружках все венчаются, и сама стала приставать, чтобы и ей подзакониться. Ну, разумеется, чего баба захочет, того достигнет: человек терпит, терпит и, наконец, плюнет: «будь ты совсем неладна!» Пойдет и просит батюшку: «Так мол и так,— не могу бабу усмирить: повенчайте!» Духовенство по нынешнему времени начало и таковых венчать, и уже, разумеется, не по-старинному, за помещичью или гусарскую цену, а так,

    «что положат». И за две десятных певали, и даже менее, и, разумеется, уже в рассуждении справок стали обращаться с небрежью, потому что и хлопотать-то было не за что, а к тому же и трудно. Русский мужик дворник — ужасный ведь аристократ в душе, особенно если брюхо себе наест: он таким мелким народом, как разночинцы, не любит заниматься. Вот о жильце, начиная с чина статского советника, он любопытствует, из каких дошел, и какого роду и состояния, и из чьего имения ему мороженых индюшек присылают, ну а мелкотою он интересоваться не любит. Это уже его натура такая,— даже полиция его к этому приучить не может. Пристав наш мне не раз жаловался — говорит: «Хоть не спрашивай их, дураков, про подозрительных людей,— заведет такую катавасию: «Мы, мол, ваше скобродие, понимаем, что как эти люди малозначительные, так ими не антересуемся, а вот генерал у нас живут — это точно, и с своей экономкой они обращаются, из немок, а у той брат есть, при чужом грапе секлетарем служит». И пойдет, говорит, дурах, вверх все в аристократию лезть». И это справедливо: с этой стороны они нам неудобны, и это-то собственно и есть для браков небольших людей большое препятствие. А между тем, как вам докладываю, и эти в последнее время, по бабьему настоянию, всё туда же лезли, чтобы секретно венчаться, да еще и задешево, потому что и платить-то как следует они не могут. Тогда этот самый отец «венчальный батюшка» и выдумал фортеле, и такое фортеле, что долго его никак нельзя было понять, в чем оно заключается. Слышим только между собою, что он венчает и направо и налево и уже никаких справок не собирает. Да-с, и задешево: все прификсы сбил, а крутит за предложенную цену. Понять невозможно было, в чью это голову он содит и за что рискует, как вдруг оказывается, что он, плутяга, ничем и не рискует. И выплыло это дело самым нежданным манером, к которому я как раз могу подвести дело вашего тайнобрачного знакомца.

    В летнее время семья моя на даче была, а я наезжал сюда чередное служение отбывать. На всю неделю для обеден я «раннего батюшку» за себя нанимал, а в субботу сам приезжал: служил всенощное и в воскресенье — позднюю. Только что выхожу я после всенощной,— пройтись по набережной хотел,— а ко мне подходит какой-то господин с дамочкой и объясняют, что они жених с невестою и хотят повенчаться. Я отвечаю: «доброе дело, доброе дело»; а сам на него смотрю инквизитерски, потому что он мне что-то фертоват показался.

    — А документы,— говорю,— в порядке?

    — Да, документы,— отвечают,— есть.

    — Рассмотреть,— говорю,— надо. Благоволите оставить. Завтра ответ дам.

    Он утром занес всю свою герольдию в одном пакетике. Поглядел я — все в порядке, а только легковесность какая-то: у него указишко об отставке и чинишко шаршавенький,— губернский секретарь, а она — вдова учителя. Кто их тут разберет, в какой они друг к другу позиции?

    Я велел своему доке-сторожу адрес их заметить и справиться,— справка вышла пустая. Приходит мой вестовщик и говорит:

    — Так и так,— говорит,— живут они вместе третий год на одной квартире, и девочка маленькая у них есть, а прислугу одну держат и в мелочной берут на книжку, а мясник не дает в долг. Впрочем,— говорит,— пить не пьют, но знакомцев окромя писателев никого из достойных лиц у них не бывает, и ничего про них знать нельзя. Мое,— говорит,— такое мнение, что не надо их венчать,— что-то опасно. Пусть к своему приходскому батюшке идут.

    А я ему в тонких делах верил, да и мне самому показалось, что это опасно. У нас, знаете, уж свой нюх на это есть. Дела по делам будто ничего, а своим верхним чутьем поведешь — и другое слышишь. Так и тут: бумажонки тощие, и людцы маленькие, и что-то не порядком отдает, да опять, самое главное, и дворник не ручается.

    Подумал я, подумал: есть что-то сомнительное, а они еще и заплатить-то как следует не могут, и отказал. Свернул бумажки в его же конверт, подлепил клейком и отдал сторожу.

    — Как придет,— говорю,— этот господин,— скажи ему, что, мол, батюшка уехали, и бумаги отдай. А вперед, мол, просили не приходить.

    Так и сделалось, тот его отправил и еще в полезном разговоре узнал, что и авантаж от него мы потеряли самый незначительный: тридцатью рублями всего хотел осчастливить. Я рукою на это махнул и позабыл. Но господин этот, жених, был мстив и, встретивши раз где-то моего сторожа, как бы в веселии объявляет: «Вот, твой батюшка не хотел меня перевенчать, а отец такой-то (называет венчального батюшку) нас,— говорит,— перевенчал». Тот мне это передает, и даже с неудовольствием, как будто я лишил его доли от тридцати сребреников, а через малое время говорит, что он и сам желает перейти к тому венчальному батюшке на «соответственную должность».

    — На какую это?— спрашиваю.

    — В певцы.

    — Да ты петь не умеешь.

    — Что ж такое,— говорит,— и не умевши поют.

    — Да у тебя и голоса нет.

    — Божественное,— отвечает,— можно петь и без голоса.

    — Нет, ты,— говорю,— откройся: чем мальчик Гришка мачехою недоволен?

    — Да что,— говорит,— батюшка, откровенно сказать, вы еще по старине: всё справляетесь. Теперь это надо оставить.— Там смелее крутят, и через то служить авантажнее.

    — Ну, смотри, мол, не попадись с большим авантажем-то.

    — Нет,— отвечает,— там придумана механика умная.

    Я и полюбопытствовал, что́ это за механика и как он про нее проведал.

    — А я,— говорит,— от этого же барина все проведал.

    — Да у тебя, мол, какие же с ним сношения?

    — За советами он ко мне приходил.

    — А ты что за юрист-консульт такой, что к тебе за советами ходят?

    — Нет,— отвечает,— я хотя не консул, а когда человека хорошенько нажгут, так он ко всякому лезет.

    — Да, мол, если глуп, так лезет.

    — Однако,— отвечает,— и у вас, как в прошлом году зубы хорошенько разболелись, так и вы вот, хоть не глупы, а тоже на Моховую к цирюльнику заговаривать пошли.

    — Да,— говорю,— это правда,— ходил.

    — А вот то-то,— говорит,— и есть. А ведь он, этот цирюльник, ничего не знает: что-то пошепчет да обрывок человеку, как теленку, нацепит и велит не скидывать. И вам небось то самое вешал.

    — Вешал — только с молитвою.

    — Ну да, и вы, пожалуй, так и служили в обрывке?

    — Служил,— только ведь это с молитвою же.

    — Ну так это и я бы вам мог нацепить с молитвою, да стыд только не позволял. А баринок этот ко мне первый раз с весельем заговорил, чтобы через меня вас подзадорить, а потом, вчера,— гляжу, нарочно идет, и лица на нем нет.

    «Что,— говорю,— вам такое?»

    «Ужасная,— говорит,— неприятность: мне надо еще раз перевенчаться».

    Я гляжу на него и думаю: не помешался ли он?

    «Да ведь вы же,— говорю,— сказывали мне, что вас обвенчали».

    «Да,— отвечает,— обвенчать-то обвенчали, да очень легко сделали: надо еще раз где-нибудь обвенчаться основательнее».

    «Что же это за дело такое? Вы,— говорю,— если хотите от меня помощи, так в подробности объясните, потому что без этого и лекарь не лечит».

    Он и стал объяснять.

    «Батюшка,— говорит,— нас обвенчал, велел поцеловаться и благословил, а потом я пошел за свидетельством,— дома его не застал. И еще через день пошел, и опять не застал, и опять через неделю пошел, и тоже не сподобился видеть. И так ходил, ходил, и счет ходинкам потерял, а тем временем жена родила и надо крестить; брачное свидетельство уже необходимо».

    Тут этот супруг уже не с коротким полез звониться, и дозвонился хоть не до самого батюшки, так до его причетника, и сообщил ему свою нужду и неудовольствие. А причетник проговорил:

    «Что, господин, напрасно ходите и себя и нас напрасно затрудняете: никакого вам свидетельства не будет».

    Барин вскипятился: как не будет?

    «Что,— грозит,— вы думаете — я церковных порядков, что ли, не знаю! Я юрист — у нас на лекциях всё это преподавали, я сейчас к благочинному, да в консисторию, или к самому владыке?»

    А дьячок-то у них очень умный. — Все чернило и марки у него на руках.1 Он этому барину и отвечает:

    «Не пужайте, господин, что вы так страшно пужаете? Идите не только к владыке, а хоть к самому господу богу, так мы стоим во всех делах чисты,— и никого не боимся».

    «Да ведь я же,— говорит,— венчался».

    «Спору нет, что венчались,— отвечает дьячок,— мало ли кто венчался, но не всякий же берет свидетельство. Вот наши мужички православные и знать этих пустяков никогда не знают. А нам совсем неизвестно: кому нужно такое свидетельство, а кому оно не нужно. Если вы венчались для уважения таинства, то и будет с вас, и оставайтесь тем довольны».

    Барин вскипел:

    «Что вы, разбойники, что ли,— говорит,— на что мне таинство!»

    А дьячок свой шаг спокойно держит.

    «Нет,— говорит,— мы не разбойники, а вы, господин, про таинство потише, да не ругайтесь, а то я сейчас и дверь захлопну, чтобы таких слов не слыхать, за кои к ответу потянуть могут. А вы тогда оставайтесь на улице и идите, куда вам угодно жаловаться».

    Тут баринок видит, что имеет дело с человеком крепким: перестал пылить и говорит:

    «Да нет, вы, милый друг, сами посудите... я этого себе даже уяснить не могу: в каком же я теперь положении?»— да при этом рублевый билетик ему в руку и сунул.

    Тогда, разумеется, и дьячок к нему переменился.

    «Давно бы,— говорит,— господин, вы этак... честью всегда все скорее узнаете. Вы к батюшке на дом больше не докучайте, потому что они дома никаких объяснений по неприятным делам не дают, а пожалуйста завтра, в воскресенье, за литургию и по отслужении вы в алтарь взойдете,— там и объяснитесь».

    Тот спрашивает: ловко ли это в алтаре объясняться?

    «Да уж где же,— отвечает,— еще ловче? Они всегда, если что-нибудь касающее сумнительного, только в алтаре и объясняют, потому что там их царство. Они у престола, в своей должности, от всякой неприятности закрыты. Знаете, у нас за престол как строго!..»

    Тот так и учинил: пошел к обедне с пылом в сердце; за обеднею постоял, немножко поуморился и отмяк, а дождавшись времени, входит в алтарь и говорит:

    «Так и так, до вас, батюшка, дело имею».

    «Какое?»

    «Свидетельство мне позвольте».

    «В каком смысле?»

    «Что я вами обвенчан с моею женою».

    «А как ваша фамилия?»

    «Так-то».

    «Не помню. А когда я вас венчал?»

    «Да вот месяца два тому назад».

    «Месяца два назад... не помню. Но что же вы так долго не брали свидетельство?»

    «Я,— говорит,— несколько раз приходил, да все дома вас не мог застать».

    «Ничего не слыхал, а дома меня, точно, трудно застать,— у меня много уроков, закон божий в двух училищах и в домах преподаю. Впрочем, я сейчас здесь справлюсь».

    Оборачивается к дьячку и говорит: «Покажи мне, как их обыск записан».

    Тот посмотрел на них на обоих и из алтаря вышел.

    Долго, долго он где-то с этою справкою возился и, наконец, идет с обыскною книгою в руках и кладет ее перед батюшкой.

    «Что же?— спрашивает тот,— на которой странице?»

    «Ни на которой нет»,— отвечает дьячок.

    «Как так нет?»

    Дьячок молчит.

    «Должно быть, если венчали?»

    «Не знаю»,— отвечает дьячок, а сам налево кругом за двери.

    А батюшка вручает книгу супругу и говорит:

    «Вот вам, милостивый государь, самому книги в руки, отыщите вашу запись, пока я кончу,— и с этими словами становится к жертвеннику».

    Супруг ищет, ищет и, разумеется, ничего не находит.

    «Нет, здесь,— говорит,— не записано».

    «Вот тебе и раз»,— отвечает батюшка и начал сам листки перекидывать.

    «Что же это может значить?»

    «Значит: нет».

    «Но ведь, помилуйте,— говорит,— я сам расписывался в такой книге».

    «Но где же эта ваша роспись?»

    «Да нет ее здесь».

    «А нет, так и суда нет».

    Да с этим хлоп — книгу закрыл и в шкаф запер.

    Супруг взвыл не своим голосом.

    «Что же это такое? У вас, верно, другая похожая книга есть?»

    А батюшка говорит:

    «Тс, милостивый государь, потише. Здесь церковь, а не окружный суд, что вы кричите, да еще не забудьте, что вы в алтаре, где мирянину и не место находиться. Не угодно ли попросить вас о выходе, а то ведь вы помните,— здесь за всякое неуместное слово ответственность по закону усугубляется».

    Господин и спекся — милосердия запросил.

    «Батюшка,— говорит,— помилуйте, ведь это же не может быть; ведь вы же, конечно, помните, что я к вам приходил, и вы меня венчали, и я вам, что было условлено, вперед заплатил».

    «Еще бы,— говорит,— это уже такое правило — вперед отдавать».

    «Ну так что же,— говорит,— за что же вы меня так обижаете?»

    «Чем-с?»

    «Да как же, помилуйте, я ведь это все не для себя, а для жены да для детей только и делал, а теперь не могу даже разобрать: в каких мы все отношениях? Это хуже, чем было».

    «Напрасно вы так говорите,— отвечает батюшка,— чем же хуже? Ничего вы хуже не наделали. Во всяком случае, если вы взяли благословение в церкви, это безвредно и для супруги вашей хорошо — женщина должна быть религиозна. А в рассуждении прислуги от этого в доме гораздо спокойнее — прислуги закон брачный уважают и венчанную барыню лучше слушают. Что же тут худо?»

    «Но мне не это нужно... мне свидетельство нужно!»

    «Свидетельство-о-о?»

    «Да!»

    «А я вам разве его обещал?»

    «М... н... то есть... мы об этом не говорили».

    «Надеюсь, что не говорили. Вы пришли ко мне и просили вас повенчать и представили документики какие-то ледащенькие, темные, и говорите, что других достать не можете, и к тому же вы человек небогатый и заплатить много не в состоянии. Так это или нет?»

    «Так-с».

    «Ну что же, разве я вас обидел или притеснил? Ничуть не бывало: я вам, напротив, во-первых, добрый совет дал, я вам сказал: если вы человек незначительный, так для чего вам обо всем этом хлопотать! Вы ни граф, ни князь, ни полковник,— и живите себе, как жили. Но вы на своем стояли, что вам это нужно,— что она «пристает», что «надо от этого отвязаться». Что же — я и тут вас не огорчил: вас никто бы не стал венчать, а я вас пожалел. Я знаю, что барыни охочи венчаться, и вам на ваше слово поверил и обвенчал вас для ее утешения, и всего тридцать рублей за это взял, ничего более с вас не вымогал. А если бы вы мне тогда сказали, что вам не только венчание, а и свидетельство нужно, так я бы понял, что это уже не для женской потехи, а для чего-то иного-прочего, и за это бы с вас трехсот рублей не взял. Да-с, не взял бы, и не возьму, потому что у меня и своя жена и свои дети есть. Прощайте».

    «Но... позвольте... как же... где же я и жена, в какую книгу мы себя записали?»

    «А это, я вам скажу, не ваше дело».

    «Нет, это мое дело: верно, у вас другая книга есть».

    «Да, для таких супругов, как вы, есть другая книга».

    «Но это не может быть».

    «Вот тебе раз, почему это не может?»

    «Консистория не выдает двух книг».

    «А вы посмотрели в ту книгу: откуда она была выдана!»

    «М... н... нет».

    «А то-то и есть, что нет. Плохо, видно, вас на ваших лекциях учили, если пишете, не взглянув, на чем пишете».

    — Так ведь это все подлог, фальшь...

    «Нимало не фальшь, а просто предварительная чернетка, которая по миновании надобности посекается и в огонь вметается».

    «Так я же найду, кто были свидетели... »

    «Поищите, так они вам и объявятся».

    «Ага! так вот зачем вы и сказали, что вам не надо моих свидетелей, а какую-то свою сволочь поставили».

    «Да уже, конечно, так; только все же моя сволочь лучше вашей: они хоть сволочь, да я-то их знаю, а вы бы мне таких своих энгелистов привели, что каждый вместо крестного имени чужою чертовой кличкой назовется, а потом ни знать, где его и искать — в каком болоте. Нет, государь мой, мы, в наше умное время, от вашего брата тоже учены».

    «Тьфу!»

    «Здесь не плюйте, а то подтереть заставлю».

    «Но что же мне делать: вы меня сгубили, так дайте хоть мне совет».

    «Совет извольте: достаньте себе с супругою хорошие документы и ступайте, ничего не говоря, к приходскому священнику,— он вас обвенчает и даст вам свидетельство. А со мною все ваши объяснения кончены».

    «И ничего более?»

    «Да, ни одного слова более».

    Как мне рассказал все это мой сторож,— продолжал собеседник,— я и руки растопырил.

    Вот это, думаю, артист, так артист. Что за работа, что за милая работа! И просто все, и верно, и безопасно, и даже по-своему юридически честно: за что взялся — то и сделал, а неуговорного с него и не спрашивай. За что человек не брался, за то и не отвечает.

    — Чудесно,— говорю,— спасибо тебе, брат, безголосый певец, что ты мне, глупому человеку, такие умные дела открыл. Хотя я сам их делать и не стану, но все-таки просвещеннее буду. — И отпустил его от себя к тому батюшке с миром, даже с наградою, на тот конец, чтобы не забывал ко мне заходить порою просвещать мое робкое невежество тем, что они, совокупив свою опытность, делать будут.

    — И что же,— спросил я,— он к вам заходил?

    — И сейчас иногда заходит.

    — И интересные дела сказывает?

    — Ох, сказывает, разбойник, сказывает.

    — Удивляюсь, как теперь это стало откровенно.

    — Действительно, откровенно; да ведь что еще и сокровенничать-то, когда — как мои дети на фортепиано куплет поют:

    Расплясалась вся Россия
    В ахенбаховщине мерзкой,
    Лишь один Иеремия
    Нам остался,— князь Мещерский!

    А главное, заметьте, любо-дорого то, что все это хорошо практикуется. Откровенно, а комар носу ни подо что не подточит.

    — Батюшка!— говорю,— будьте благодетель, познакомьте меня с этим интересным человеком.

    — С певцом-то с безголосым?

    — Да.

    — Извольте. Давайте вашу карточку.

    Я подал, а батюшка начертал на ней рекомендацию и наименовал меня «действительным статским советником», что мне показалось неудобным.

    — Извините,— говорю,— это не годится,— у меня такого чина нет.

    — Ну вот важность! нынче никого меньше не называют, а к тому же он стал гонорист и если узнает, что вы писатель, а не генерал, так, пожалуй, знакомиться не захочет.

    — Да, а я,— говорю,— все-таки стесняюсь...

    — Есть чем стесняться? суньте два пальца вместо руки — вот и сановник. Неужели у вас на это образования недостанет?..

    1 Содержать «чернило на руках» значит вести письменную часть, а марками называются жестянки, выдаваемые священниками исповедникам, с каковыми последние подходят к записчикам, вносящим имена в исповедные росписи. Марки эти, наподобие простонародных банных билетов, должны служить доказательствами, что исповедник действительно был у священника на духу и получил разрешение в своих согрешениях, а не записывается в книги без исповеди. Впрочем, эти марки или бляшки теперь уже почти повсеместно выводятся из употребления, как не достигающие цели. К упразднению марок, говорят, повела «подставка», то есть наемщество, к коему прибегали люди, не желающие исповедоваться, но обязанные к тому служебными или иными требованиями. (Прим. автора.)

    Глава: 1 2 3 4 5
    Примечания
    © 2000- NIV