• Приглашаем посетить наш сайт
    Сумароков (sumarokov.lit-info.ru)
  • Прекрасная Аза


    ПРЕКРАСНАЯ АЗА

    Любовь покрывает множество грехов.
    I Петра IV, 8.

    В первых веках христианства в Александрии египетской жила одна очень молодая и очень красивая девушка, египтянка, по имени Аза. За ее красоту ее называли «Прекрасною Азой». Она была круглая сирота. Родители ее умерли, едва только она вышла из детства, и оставили ей большое богатство. Аза имела благоустроенный дом и обширный виноградный сад по скату к реке Нилу. Наследства, которое получила Аза, достаточно было бы, чтобы ей прожить целую жизнь в полном довольстве, но молодая египтянка была чрезвычайно добра и участливо ко всякому человеческому горю и ничего не жалела для того, чтобы помочь людям, которые находились в бедствии. Через это с нею произошел следующий роковой случай.

    Раз перед вечером, когда схлынул палящий египетский жар, Аза пошла с своими служанками купаться к Нилу. Она выкупалась и, освеженная, покрывшись легким покрывалом, тихо возвращалась к себе назад через свой виноградник. Служанки ее этим временем оставались еще на реке, чтобы убрать купальные вещи.

    Вечер после знойного дня был прелестный; работники, окончив свое дело, ушли, и виноградник был пуст. Аза могла быть уверена, что она одна в своем саду, но вдруг, к удивлению своему, она заметила в одной куртине присутствие какого-то незнакомого ей человека. Он как будто скрывался и в то же время торопливо делал что-то у одного плодовитого дерева. Можно было подумать, что он рвал плоды и оглядывался, боясь, как бы его не поймали вертоградари.

    Египтянке пришло на мысль подойти ближе к незнакомцу с тем, чтобы помочь ему скорее нарвать больше плодов и потом тихо проводить его через ход, выводивший на берег Нила, к купальне. С этою целью Аза и пошла к незнакомцу.

    Но когда египтянка подошла ближе, то она увидала, что этот незнакомец не срывал плоды, а делал что-то совсем другое: он закреплял для чего-то шнур к суку старого дерева. Это показалось Азе непонятно, и она притаилась, чтобы видеть, что будет дальше, а незнакомец сделал из шнура петлю и вложил в нее свою голову... Еще одно мгновение, и он удавился бы в этой петле, из которой слабой девушке не по силам было бы его вынуть, а пока она успела бы позвать на помощь людей — удавленник успел бы умереть... Надо было помешать этому немедленно.

    Египтянка закричала: «Остановись!» и, бросясь к самоубийце, схватилась руками за петлю веревки.

    Незнакомец был пожилой человек, эллин, с печальным лицом и в печальной одежде, с неподрубленным краем. Увидав египтянку, он не столько испугался, сколько пришел в досаду и сказал ей:

    — Какое несчастие! Злой демон, что ли, выслал тебя сюда, чтобы остановить мою решимость?

    — Для чего ты хочешь умереть, когда жизнь так прекрасна? — отвечала ему египтянка.

    — Может быть, жизнь и прекрасна для тебя и для подобных тебе, которые живут в полном довольстве. Раньше и я находил в ней хорошее, но нынче судьба от меня отвернулась, и жизнь моя составляет мне несносное бремя: ты не права, что мешаешь мне умереть. Иди отсюда своею дорогою и оставь мне возможность вылезть по моей веревке вон из этой житейской ямы, где я не хочу более терзаться между грязью и калеными угольями.

    Девушка не соглашалась его оставить и сказала:

    — Я не позволю тебе удавиться: я закричу, и сейчас прибегут мои люди. Лучше возьми свой шнурок под одежду и поди за мною в мой дом: расскажи мне там твое горе, и если есть возможность облегчить его, то я это сделаю, а если оно в самом деле так беспомощно, как ты думаешь, тогда... выходи от меня с своим шнуром куда хочешь: я тебе ни в чем не помешаю, и ты еще не опоздаешь тогда повиснуть на дереве.

    — Хорошо, — отвечал незнакомец, — и как мне ни тяжело медлить на земле, но ты мне кажешься такою участливою, в глазах твоих столько ума, а в голосе ласки, что я тебе хочу повиноваться. Вот уже шнур мой спрятан под моею одеждой, и я готов идти за тобою.

    Египтянка привела отчаянного незнакомца в свой благоустроенный дом, приказала служанке подать фрукты и прохладительное питье и, усадив гостя среди мягких подушек на пышном ковре, вышла, чтобы переменить свое купальное платье на другое. Когда же Аза возвратилась, то она села тут же, рядом с гостем, а за ними стали две черные служанки и легким движением шелковых кистей начали приводить в колебание спускавшееся с потолка огромное напитанное ароматами опахало из больших пестрых перьев.

    Египтянка желала как можно скорее узнать горестную историю незнакомца, что он и исполнил. Рассказ его был прост и немногосложен. Покусившийся на самоубийство эллин недавно еще имел большое состояние, но потерпел неудачи в делах и до того задолжал, что не мог рассчитаться с своим заимодавцем. В этом затруднении он прибегнул к состраданию заимодавца, но это было напрасно: богач соглашался оказать ему снисхождение, только не иначе, как на одном ужасном условии.

    — В чем же заключается это условие? — спросила египтянка.

    — Я не могу сказать тебе этого при твоих слугах.

    Аза велела служанкам удалиться.

    — У меня есть дочь, девушка твоих лет, по имени Ио. Она так же, как ты, стройна станом и прекрасна лицом, а о сердце ее суди как можешь, по следующему. Заимодавец мой, большой и безнравственный сластолюбец, сказал мне: «Отдай мне твою Ио на ложе, и тогда я освобожу тебя от темницы, иначе ты задохнешься в колодке». Я оскорбился и не хотел слышать об этом. Это было мне тем более тяжко, что у моей бедной Ио есть жених. Он беден, но имеет возвышенный ум, и дочь моя горячо его любит с самого детства; кроме того, и жена моя не снесет такого бесчестья, чтобы дочь наша стала наложницею. Но беда настигает беду: представь себе новое горе: дочь моя все это узнала и сегодня сказала мне тихо: «Отец, я все знаю... я уже не ребенок... я решилась, отец... Чтобы на твою старую шею не набили колодку... Прости мне, отец... я решилась...»

    Ио зарыдала, и я вместе с нею рыдал еще больше и стал ее отговаривать, но она отвечала: «Любовь к тебе и к матери, которая не снесет твоего унижения, во мне теперь говорит сильней любви к моему жениху: он молод, — продолжала она, глотая бежавшие слезы, — он полюбит другую и с ней пусть узнает счастье супружеской жизни, а я... я твоя дочь... я дочь моей матери... вы меня воспитали... вы стары... Не говори мне больше ни слова, отец, потому что я твердо решилась».

    Притом она пригрозила, что если я буду ей противоречить, то она не станет ждать завтрашнего дня, когда заимодавец назначил мне срок, а уйдет к нему сию же минуту.

    Незнакомец отер набежавшие на лицо его слезы и кончил:

    — Что еще скажу тебе дальше? Ио имеет решительный нрав и нежно нас с матерью любит... Что она порешила, против того напрасно с ней спорить... Я упросил ее только подождать до завтра и солгал ей, будто имею еще на кого-то надежду... День целый я ходил как безумный, потом возвратился домой, обнял мою жену, обнял нежную Ио и оставил их вместе, взяв тихонько шнурок, и побежал искать уединенного места, где мог бы окончить мои страдания. Ты мне помешала, но зато облегчила горе мое своим сердобольным участием. Мне мило видеть лицо твое, прекрасное и доброе, как лицо моей Ио.

    Пусть благословит тебя небо, а теперь прощай и не мешай мне: я пойду и покончу с собою. Когда я не буду в живых, Ио не станет бояться колодки, которую могут набить на шею ее отцу, и она выйдет замуж за своего жениха, а не продаст себя ради отца богачу на бесчестное ложе.

    Египтянка внимательно выслушала весь рассказ незнакомца, а потом сказала, глядя ему твердо в лицо:

    — Я понимаю во всем твою милую дочь, и мне нравится Ио — она добрая девушка.

    — Тем это тяжелей для меня, — отвечал незнакомец.

    — Я понимаю и это; но скажи мне, сколько ты должен заимодавцу?

    — О, очень много, — отвечал незнакомец и назвал очень знатную сумму.

    Это равнялось всему состоянию египтянки.

    — Приди ко мне завтра — я дам тебе эту сумму.

    Незнакомец изумился: он и радовался и не мог верить тому, что слышал, а потом стал ей говорить, что он даже не смеет принять от нее такую огромную помощь. Он напомнил ей, что долг его составляет слишком значительную сумму, и просил ее подумать, не подвергает ли она себя слишком большой жертве, которой он даже не в состоянии и обещать возвратить ей.

    — Это не твое дело, — отвечала египтянка.

    — Притом же, — сказал он, — припомни и то, что я из другого народа — я эллин и другой с тобой веры.

    Аза на мгновенье опустила ресницы своих длинных, как миндалины, глаз и отвечала ему:

    — Я не знаю, в чем твоя вера: это касается наших жрецов; но я верю, что грязь так же марает ногу гречанки, как и ногу всякой иной, и одинаково каждую жжет уголь каленый. Не смущай меня, грек; Ио покорила себе мое сердце — иди обними твою дочь и жену и приди ко мне завтра.

    А когда незнакомец ушел, Аза тотчас же опять взяла свое покрывало и пошла к богатому ростовщику. Она заложила ему за высокую цену все свое имущество и взятое золото отдала на другой день незнакомцу.

    Через малое же время, когда прошел срок сделанного заклада, ростовщик пришел с закладною и взял за себя все имущество Азы, а она должна была оставить свой дом и виноградник и выйти в одном бедном носильном платье. Теперь у нее не было ни средств, ни приюта.

    Скоро увидели ее в этом положении прежние знакомые ее родителей и стали говорить ей:

    — Ты безумная девушка, Аза: смотри, до чего тебя довела твоя безрассудная доброта!

    Аза отвечала, что ее доброта не была безрассудна, потому что теперь она лишь одна потерпит несчастье, а без этого погибало целое семейство. Она рассказала им все о несчастье эллина.

    — Так ты вдвое безумна, если сделала это все для людей чужой веры!

    — Не порода и вера, а люди страдали, — ответила Аза.

    Услыхав такой ответ, знакомые почувствовали против Азы еще большее раздражение.

    — Ты хочешь блистать своей добротою к чужеверным пришельцам, ну так живи же, как знаешь, — и все предоставили ее судьбе, а судьба приготовила ей жестокое испытание.

    Аза не могла избежать тяжких бедствий по причинам, которые крылись в ее воспитании: она совсем не была приготовлена к тому, чтобы добывать себе средства своими трудами. Она имела молодость, красоту и светлый, даже проницающий ум и возвышенную душу, но не была обучена никакому ремеслу. Прелестное, девственное тело ее было слабо для того, чтобы исполнять грубые работы, — береговые поденщицы ее отгоняли; она не могла носить ни корзин с плодами, ни кирпичи на постройки, и когда она хотела мыть белье на реке, то зола из сгоревшего нильского тростника разъедала ее нежные руки, а текучая вода производила на нее головокружение, так что она упала в воду, и ее, полуживую, без чувств, вытащили из Нила.

    Аза очутилась в отчаянном положении. Она была в мокром платье и голодная. С ней поделилась сухою ячменной лепешкой береговая блудница — одна из тех, которые во множестве бродили по берегам Нила, поджидая проходивших здесь вечером чужеземных матросов (навклиров); одна эта женщина поделилась с Азой на ночь своею циновкой, она же прикрыла ее и от стужи ночной своею сухою одеждой, а потом... Аза стала такою же, как эта, — прибрежной блудницей.

    Все, знавшие Азу, от нее отвратились — она погибала. Иногда она приходила в свой бывший виноградник, под то самое дерево, на ветвях которого хотел удавиться избавленный ею незнакомец, и вспоминала его рассказ, и всегда находила, что не могла поступить иначе, как она поступила: пусть страдает она, но зато Ио и ее старики спасены!.. Это радовало Азу и давало ей силу терпеть ее унижение; но в другие минуты она была близка к отчаянию и готова была броситься в Нил. Тогда она садилась над кручей на красном, как огустелый ком крови, песчаном холме и размышляла о том: неизбежно ли так всегда должно быть, чтобы добрые были между грязью и калеными угольями?

    Или будь безучастен к горю людскому, или утони в горе сам? Третий выбор — плетись между грязью и углем. Для чего же тогда нашим сердцам дано знать сострадание? Или небо жестоко? Зачем оттуда никто не сойдет и не укажет, как людям сделать жизнь свою лучше, чтоб отверженных не было и чтоб не было гордых, пресыщенных и нищих? О, если б снизошел оттуда такой великий учитель! если был бы такой человек, как бы она, бедная Аза, хотела рыдать у его ног и во всю жизнь исполнять все, что он ей прикажет.

    В таком настроении Аза однажды тихо брела вдоль берега Нила по уединенному месту и не встречала сегодня даже буйных мореходцев. Она уже два дня не ела и чувствовала мучительный голод. В глазах у Азы мутилось. Она подошла к реке и нагнулась, чтобы напиться, но сейчас же отскочила в испуге: так самой ей показалось страшно ее изнуренное лицо с померкнувшим взглядом. А так недавно еще никто не решался ее иначе назвать, как «прекрасная Аза».

    — О, я понимаю теперь, что это значит. Я уже больше не «прекрасная Аза» — я страшна даже самым потерянным людям!.. Голод приблизился, мучительный голод... но я не ропщу... Я посылаю последний привет мой небу, которое внушило мне решенье любить других больше себя, и с тем умираю!

    Она бросилась к реке, чтобы утонуть, и непременно бы исполнила это, но ее неожиданно кто-то, удержал за плечо, и она, оглянувшись, увидала перед собою пожилого человека, скромного вида и в чужестранной одежде.

    Аза приняла его за одного из чужестранцев, приходящих на это место с целями, о которых ей было известно, и сказала ему:

    — Оставь меня в покое: я не хочу идти сегодня с тобою.

    Но чужеземец не отошел, а взглянул на нее ласково и сказал ей:

    — Напрасно думаешь, сестра моя, что я был намерен сказать тебе что-либо дурное. Мне показалось, что ты в каком-то боренье с собою.

    — Да; я вынимаю ноги из грязи и хочу ступить на горячие уголья. Это требует силы.

    — Ты очень слаба.

    — Я два дня не ела.

    — Так ешь же скорее: со мною есть хлеб и печеная рыба.

    Чужеземец поспешно перебросил из-за спины холщовую сумку и подал Азе рыбу, и хлеб, и флягу воды, стращенной с вином.

    Аза стала есть, запивая глотками воды, стращенной с вином, а когда первый мучительный голод ее был утолен, она повела глазами на незнакомца и тихо сказала:

    — Нехорошо, что я ем твою пищу, ты путешествуешь, и тебе нужен запас для себя.

    — Не беспокойся, сестра, я могу потерпеть, и поверь, что терпеть гораздо отрадней, чем видеть терпящих.

    Аза вздрогнула.

    — Чужестранец! — сказала она, — ты меня накормил и хорошо говоришь... но зачем ты два раза уже назвал меня своею сестрою? Разве не понимаешь ты, кто я такая?

    — Ты такое ж создание бога, как я, и сестра мне. Какое мне дело, чем житейское горе и жестокость людей тебя теперь сделали.

    Аза вперила в него свои глаза, опять засверкавшие бывалым огнем, и вскричала:

    — Ты жжешь меня своими словами: ты, быть может, посланник богов?

    — Я такой же простой человек, как и ты, но все мы посланы сюда богом, чтобы оказать друг другу любовь и помогать друг другу в горе.

    — Но если ты простой человек, то кто научил тебя так говорить, что сердце мое горит и трепещет?

    — Сядем здесь вместе, и я расскажу тебе, кто научил меня так говорить.

    Несчастная Аза еще больше смутилась.

    — Как? — сказала она, — ты хочешь сидеть со мной рядом! тебя могут увидеть с блудницей почтенные люди, и что ты им скажешь тогда в оправдание?

    — Я скажу им, что тот, который всех их почтенней, не гнушался такою, о какой ты вспоминаешь.

    — Кто ж это был он?.. Я о таком не слыхала... но ты о нем говоришь, и слова твои льют новую жизнь в мое сердце... Может быть, он-то и есть твой учитель?!

    — Ты не ошиблась: это он мой учитель.

    Аза заплакала.

    — Как ты счастлив, как ты счастлив, чужестранец! Где же он, где этот небесный посланник?!

    — Он с нами.

    — С нами!.. со мною!.. Не смейся над бедною Азой!.. Аза несчастна... Скажи мне, где он, — я побегу... Я стану его умолять... и, быть может, он даст мне новую жизнь.

    Чужеземец сам взволновался.

    — Успокойся, — сказал он, — ты ее будешь иметь — новую жизнь, — развяжись только с старой, — развяжись скорей с тем, что гнетет тебя в прошлом.

    — Слушай же, кто я такая! — воскликнула с оживлением Аза и рассказала все, что с ней было, и когда повесть ее была кончена, она добавила в свое оправдание:

    — Говорят, будто мне надлежало иначе размыслить, но я не могла: мое сердце тогда одолело рассудок.

    — Кто кладет руку на плуг и сам озирается вспять, тот не пахарь. Не жалей о том, как ты поступила.

    Аза потупила взор и сказала:

    — Я не о том сожалею... но мне тягостно думать о том, что было после...

    — После того, когда ты совершила святейшее дело любви, — прервал ее чужестранец, — после того, когда ты позабыла себя для спасенья других... оставь сокрушения эти!.. Когда каленое уголье жжет ноги, ноги ползут в холодную грязь, но любовь покрывает много грехов и багровые пятна белит, как волну на ягненке... Подними лицо твое вверх... Прими от меня привет христианский и знай, что он, к кому душа твоя рвется, перстом на сыпучем песке твой грех написал и оставил смести его ветру.

    Аза подняла лицо свое и плакала, а христианин глядел на нее, колени его незаметно согнулись, он поклонился ей в ноги и тихо промолвил:

    — Живая! живая!

    Утешенье совершились — пришла новая жизнь в смущенную душу Азы. Христианин раскрыл ей в коротких словах ученье Христово и снова закончил похвалой ее сердцу, но Аза непременно хотела знать: есть ли люди, живущие по этому учению, во взаимной любви, при которой нет ни осуждения, ни зла, ни нищеты.

    — Они были, — отвечал христианин.

    — Отчего же не все таковы и теперь?

    — Это трудно, сестра.

    — В чем же тут трудность?

    — Слушай, как они жили.

    Христианин прочел ей на память места из Деяний:

    «У множества уверовавших в спасительность его учения было одно сердце и одна душа, — никто из имения своего ничего не называл своим, но все у них было общее, и все, что у них было, они разделяли по нужде каждого и каждый день собирались вместе и вместе принимали пищу в веселии и простоте сердца» (Деян. IV, 32).

    — Как это прекрасно! — воскликнула Аза.

    — Но как это трудно.

    «Так Иоссия, прозванный от апостолов Варнавою, что значит «сын утешения» — левит, родом из Кипра, у которого было свое поместье, — продал его и принес деньги к ногам апостолов» (37).

    После многих сумрачных дней лицо Азы осветилось отрадной улыбкой: Варнава отдал поместье, и назвали его: «сын утешения»...

    Аза выше подняла лицо и сказала:

    — Это нетрудно.

    — Так иди же отсюда, куда я тебя научу, и расскажи тем людям, к которым придешь, все, что ты мне рассказала.

    Чужеземец назвал ей место, где сходятся христиане Александрии, и кто их епископ.

    Аза, ни минуты не медля, встала и пошла по его указанию.

    Когда Аза пришла, ее сейчас же узнал один клирик и сказал ей:

    — Мне знакомо лицо твое: ты очень похожа на блудницу, которая часто ходила на берегу Нила?

    — Я сама и есть та блудница, — отвечала Аза, — но я не хочу возвращаться туда, где ты мог меня видеть, — я хочу быть христианкой.

    — Это прекрасно, но ты должна прежде очистить себя постом и раскаянием.

    — Я все готова исполнить, что нужно.

    Ей сказали, как надо поститься, она пошла и долго постилась, питаясь тем, что ей давали из сострадания. Наконец она изнемогла и пришла снова с просьбой крестить ее и принять со всеми в общенье. Клирики сказали ей: ты должна принести при всех покаяние.

    — Да, я затем и пришла, чтобы сказать всем, как дурна моя жизнь, но я изнемогаю и боюсь, что скоро умру. Прошу вас: скажите епископу, что я прошу скорее принять меня в общение.

    Клирики сказали епископу, а тот велел назначить Азе катехизатора, который должен был протолковать ей символ и все догматы веры и потом удостоверить ее познания, и тогда Азу будут крестить.

    Но Аза этого не дождалась; нетерпеливое желание ее получить христианское имя и жить с христианами вместе снедало ее; она жаловалась и плакала, «а все пренебрегали ею».

    Тогда совершилось чудо: когда отверженная египтянка лежала больная «в малой хлевине», туда к ней среди ночи вошли «два светлые мужа» и одели ее в белые «крестильные ризы». В них и осталось на земле мертвое тело Азы, а живой дух ее отлетел в обитель живых.

    Кончина Азы, одетой в крестильные ризы, сделала затруднение клирикам: они недоумевали, по какому обряду надо похоронить эту женщину, но неожиданно пришел тот чужестранец, который говорил с усопшею Азою у берега Нила. Он был философ и пресвитер сирийский, друг Исаака-сирийца — он вернулся сюда с дороги по внушению духа. Он наклонился над Азой и стал читать христианские молитвы, а пока он молился, тело Азы зарыли в землю, но сириец еще долго стоял и смотрел вдаль — он что-то думал, он был в восторге и двигал устами.

    Его спросили:

    — Верно, ты видишь что-нибудь чудное?

    — Да, — отвечал он, — я вижу, как будто бы небо отверзто... и туда... кто-то входит...

    — Неужто блудница?

    — О нет!.. блудницу вы закопали в грязи — я вижу... как легкая струйка с каленого угля сливается с светом — мне кажется, это восходит дочь утешенья.




    Примечания

    ПРЕКРАСНАЯ АЗА

    Печатается по тексту: Н. С. Лесков. Собрание сочинений, том десятый, СПб., 1890, стр. 129—142.

    Легенда впервые опубликована в газете «Новое время», 1888, № 4347, 5(17) апреля, с посвящением Я. П. Полонскому и следующим авторским примечанием: «Рассказ об египтянке Азе составляет этюд, приводимый здесь отрывком из систематического обозрения Пролога, которое в полном изложении будет напечатано в ежемесячном журнале». 1 В следующем году «Прекрасная Аза» была издана дважды («Совестный Данила и Прекрасная Аза. Две легенды по старинному Прологу», М., 1889; «Прекрасная Аза. Легенда по старинному Прологу». С рис. И. Репина, М., 1889).

    Первопечатный текст легенды был сопровожден послесловием, в котором автор писал:

    «Житийные книги не почитают Азу святою. Повесть ее — просто есть повесть для чтения, или «пролог», или еще, как говорит Феофан Прокопович, быть может и «басня», но в ней, несомненно, есть поэтическая прелесть и литературное значение, которое стоит отметить.

    Русскими стихотворцами было сделано несколько попыток опоэтизировать грешницу, которой «простится много за то, что она много возлюбила» (Луки, VII, 47). Сильнее всех к этому стремился Вс. Вл. Крестовский, и он же достиг того, что выразил свою мысль всех ярче и сильнее: ему принадлежит изображение такой грешницы, которая «милостыню грешным телом подала». 2 Дальше этого ни один поэт идти не отважился, но значительно позже Вс. Крестовского один судебный оратор обошелся с евангельским текстом еще смелее. Впрочем, как поэт, так и судебный оратор одинаково смешивали «любовь многу» с частым или «многим» прегрешением. Они так понимали, что грешить со многими — это, собственно, и значит «любить много».

    Критика не хотела или не умела поправить увлечение музы г. Крестовского, но по поводу адвокатской речи покойный Катков заметил, что оратор, очевидно, имел мысль «приурочить слово Христово к Nana». И взаправду, в их смысле Nana, без сомнения, «много любила», но истинный поэтический дар и светлый рассудок, конечно, не могут принять эту любовь за любовь, ради которой милосердье должно «отпустить грехи многи...» Творческая фантазия и до сих пор остается бессильною, чтобы дать нам изображения такого женского лица, к «многим грехам» которого почтительная рука могла бы позволить себе приблизить евангельский текст, не опасаясь понизить высокий смысл его священного значения.

    Аза египтянка из Пролога дает нечто такое. Аза много грешна, но грехи ее вышли от многой любви такого рода, которая много грехов покрывает.

    В этом смысле легенда об Азе есть находка.

    (Соч. В. В. Крестовского, т. 1,
    изд. 2, СПб., 1866, стр. 42)

    Я с радостью встретил эту находку и позволю себе посвятить ее поэту, муза которого внимала душевной борьбе «Келиота». 3

    «Прекрасная Аза» — одно из многих произведений Лескова, написанных на сюжеты из «Пролога» — древнерусского житийного сборника XII—XIII веков, составленного по образцу византийских житийных сборников X—XI веков. Этими сюжетами Лесков был увлечен в течение ряда лет. «Пролог, — писал Лесков Суворину 26 декабря 1887 года, — хлам, но в этом хламе есть картины, каких не выдумаешь. Я их покажу все, и другому в Прологе ничего искать не останется... Апокрифы писать лучше, чем пружиться над ледащими вымыслами» (ИРЛИ, ф. 268, № 131, л. 121). В ближайшие два года, предшествовавшие опубликованию «Прекрасной Азы», Лесков работал над «Обозрением Пролога» 4 — своего рода сборником художественных обработок проложных сюжетов. В этом «Обозрении...» были изображены около сорока женских типов, среди которых заметное положение занимала «Прекрасная Аза». «В тридцати семи женских типах, — писал Лесков о своем «Обозрении Пролога», — есть не менее «Азы» интересные, но такой грациозный — один, и я его отделал с особенной любовью...» («Письма русских писателей к А. С. Суворину», Л., 1927, стр. 69). «Обозрением Пролога» Лесков очень дорожил и собирался его напечатать в «Историческом вестнике» С. Н. Шубинского. Но последний на это не согласился, мотивируя свой отказ «безнравственностью» изображений Лескова. К мнению Шубинского присоединились многие современники, и, несмотря на неоднократные разъяснения Лескова, что «Обозрение Пролога» — серьезно и нравственно», что «в «Обозрении» все скромно», что автор «не усиливал, а смягчал всякое выражение Пролога» (см. «Письма русских писателей к А. С. Суворину», стр. 83), — оно в печати не появилось.

    Интересно также отметить, что в связи с «Прекрасной Азой» у Лескова были большие неприятности и с цензурой. 29 ноября 1888 года Лесков писал А. С. Суворину: «Сейчас получил из Воронежа письмо от Черткова, что «Аза» и «Совестный Данила», после пяти запрещений пятью цензорами в пяти городах, вдруг фуксом пропущены в Киеве духовною цензурою!.. Вот и соображайтесь тут с ними!» (ИРЛИ, ф. 268, № 131, л. 145). Другими данными о цензурной истории «Прекрасной Азы» мы не располагаем, а по этому письму трудно составить о ней сколько-нибудь определенное представление. Возможно, что и цензура находила «Прекрасную Азу» безнравственной».

    Специальных критических разборов, посвященных «Прекрасной Азе», в современной Лескову периодической печати не появлялось. Позднее А. И. Фаресов, в свое время близкий к Лескову, писал о ней: «После дикаря «На краю света» Лескову уже легче было написать в том же опрощенном духе своих христиан: скомороха Памфалона, блудницу Азу, способных на высочайшие христианские подвиги, оставаясь в грубом неведении о значении заученных правил и обрядов». По определению Фаресова, писать легенды такого рода помогало Лескову убеждение в том, что «христианство возникло среди простого народа ранее, чем оно стало господствующим культом с присущими ему формами, и что оно своим внутренним содержанием всего более влиятельно» («Исторический вестник», 1916, т. CXLIII, № 3, стр. 801).

    В переписке Лескова сохранились пересказы положительных отзывов о «Прекрасной Азе», данных Гончаровым, Толстым, Полонским и др. 19 апреля 1888 года Лесков сообщал А. С. Суворину: «Получилось письмо от Л. Н. об «Азе». Это совсем не то, что говорили. Он (как и Вы) пишет, что «ставит Азу выше всего», и дальше другие похвалы, о кот<орых> говорить нечего. Ровно никакого замечания — всю одобряет и хвалит с головы до ног и советует мне «еще написать такую» («Письма русских писателей к А. С. Суворину», Л., 1927, стр. 72). Несколько ранее Лесков писал Суворину о другом сообщенном ему отзыве Л. Н. Толстого: «Разве мог я дать иной конец! Я мог только опоэтизировать сцену, — что и сделал... Л. Н. говорит: «зачем очень хорошо написано — это заставляет обращать внимание на художество, красоту и закрывает суть»... А как бы он хотел?.. Там (то есть в «Прологе». — А. Б.) стоит, например: «Иди облязи со мною». А она отвечает: «Не хощу днесь спати...» (там же, стр. 69). Гончаров помог Лескову «выбрать» «Азу» (для напечатания в «Новом времени») «из всех тридцати семи» женских типов, «которые пойдут в сплошном обозрении» (там же). В другом письме к Суворину Лесков отмечает, что «Прекрасную Азу» он «передавал Гончарову, и мы ее пообсудили и нашли наивною, но «полезною» для людей «распутной свободы» (ИРЛИ, ф. 268, № 131, л. 129).

    Стращенный — смешанный, разбавленный.

    Левит — священнослужитель у древних евреев. Первоначально — человек из Левитова колена.

    Клирик — служитель культа.

    Катехизатор — наставник в вопросах веры.

    Пресвитер — старец, старейшина. В первые века христианства так часто называли епископов в знак уважения к их возрасту и мудрости.

    ...друг Исаака-сирийца... — Речь идет об Исааке — патриархе сирийских христиан (ум. в 411 году).

    1 «Систематическое обозрение Пролога» напечатано не было. См. ниже.

    2 Неточная цитата из стихотворения В. В. Крестовского «Гитана». У Крестовского: «подаянье грешным телом подала». Заключительные строки стихотворения Крестовского.

    Пусть позор — моя дорога
    В замогильные края, —
    Мне за то простится много,
    Что любила много я.

    3 «Келиот» — поэма Я. П. Полонского.

    4 В одном из неопубликованных писем к Суворину Лесков приводит другой вариант заглавия — «Женские типы по Прологу» (ИРЛИ, ф. 268, № 131, л. 130).

    © 2000- NIV