• Приглашаем посетить наш сайт
    Толстой А.К. (tolstoy-a-k.lit-info.ru)
  • Полунощники. Глава 11.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    10 11 12 13 14 15 16
    Примечания

    XI

    Мы его в Клавдинькину дверь впустили, а сами скорее обежали вокруг через столовую, откуда к ней в комнату окно есть над дверью, и вдвоем с Ефросиньей Михайловной на стол влезли, а Маргарита Михайловна, как грузная, на стол лезть побоялась, а только к дверному створу ухо присунула слушать.

    Он, как вошел, сейчас же положил ей свою руку на темя и сказал по-духовному:

    «Здравствуй, дочь моя!»

    А она его руку своею рукою взяла да тихонько с головы и свела и просто пожала, и отвечает ему:

    «Здравствуйте».

    Он не обиделся и начал с ней дальше хладнокровно на «вы» говорить.

    «Могу ли я у вас сесть и побеседовать?»

    Она отвечает:

    «Если вам это угодно, садитесь, только не запачкайтесь: на вас одежда шелковая, а здесь есть глина».

    Он посмотрел на стул и сел, и не заметил, как рукавом это ее маленькое евангельице нечаянно столкнул, а без всякого множественного разговора прямо спросил ее:

    «Вы леплением занимаетесь?»

    Она отвечает:

    «Да, леплю».

    «Конечно, вы это делаете не по нужде, а по желанию?»

    «Да, и по желанию и по нужде».

    Он на нее посмотрел выразительно.

    «По какой же нужде?»

    «Всякий человек имеет нужду трудиться; это его назначение, и в этом для него польза».

    «Да, если это не для моды, то хорошо».

    А она отвечает:

    «Если кто и для моды стал заниматься трудом вместо того, что прежде ничего не делал, то и это тоже не плохо».

    Понимаешь, вдруг сделала такой оборот, как будто не он, а она ему будет давать назиданию. Но он ее стал строже спрашивать:

    «Мне кажется, вы слабы и нездоровы?»

    «Нет, — говорит она, — я совершенно здорова».

    «Вы, говорят, мясо не едите?»

    «Да, не ем».

    «А отчего?»

    «Мне не нравится».

    «Вам вкус не нравится?»

    «И вкус, и просто я не люблю видеть перед собою трупы».

    Он и удивился.

    «Какие, — спрашивает, — трупы?»

    Она отвечает:

    «Трупы птиц и животных. Кушанья, которые ставят на стол, ведь это всё из их трупов».

    «Как! это жаркое или соус — это трупы! Какое пустомыслие! И вы дали обет соблюдать это во всю жизнь?»

    «Я не даю никаких обетов».

    «Животных, — говорит, — показано употреблять в пищу».

    А она отвечает:

    «Это до меня не касается».

    Он говорит:

    «Стало быть, вы и больному не дадите мяса?»

    «Отчего же, если ему это нужно, я ему дам».

    «Так что же?»

    «Ничего».

    «А кто вас этому научил?»

    «Никто».

    «Однако как же вам это пришло в голову?»

    «Вас это разве интересует?»

    «Очень! потому что эта глупость теперь у многих распространяется, и мы ее должны знать».

    «В таком разе я вам скажу, как ко мне пришла эта глупость».

    «Пожалуйста!»

    «Мы жили в деревне с няней, и некому было зарезать цыплят, и мы их не зарезали, и жили, и цыплята жили, и я их кормила, и я увидала, что можно жить, никого не резавши, и мне это понравилось».

    «А если б в это время к вам приехал больной человек, для которого надо зарезать цыпленка?»

    «Я думаю, что для больного человека я бы цыпленка зарезала».

    «Даже сама!»

    «Да — даже сама».

    «Своими, вот этими, нежными руками!»

    «Да — этими руками».

    Он воздвиг плечами и говорит:

    «Это ужас, какая у вас непоследовательность!»

    А она отвечает, что для спасения человека можно сделать и непоследовательность.

    «Просто мракобесие! Вы, может быть, и собственности не хотите иметь?»

    «При каких обстоятельствах?»

    «Это все равно».

    «Нет, не равно; если у меня два платья, когда у другой нет ни одного, то я тогда не хочу иметь два платья в моей собственности».

    «Вот как!»

    «Да ведь это так же и следует, это так и указано!»

    И с этим ручку изволит протягивать к тому месту, где у нее всегда ее маленькое евангельице лежит, а его тут и нет, потому что он его нечаянно смахнул, и теперь он ее сам остановил, — говорит:

    «Напрасно будем об этом говорить».

    «Отчего же?»

    «Оттого, что вы только к тому всё и клоните, чтобы доказывать, что прямое криво».

    «А мне кажется, как будто вы всё только хотите доказать, что кривое прямо!»

    «Это, — говорит, — все мракобесие в вас, оттого что вы не несете в семействе своих обязанностей. Отчего вы до сих пор еще девушка?»

    «Оттого, что я не замужем».

    «А почему?»

    Она на него воззрилась:

    «Как это почему? Потому что у меня нет мужа».

    «Но вы, быть может, и брак отвергаете?»

    «Нет, не отвергаю».

    «Вы признаете, что самое главное призвание женщины жить для своей семьи?»

    Она отвечает:

    «Нет, я иного мнения».

    «Какое же ваше мнение?»

    «Я думаю, что выйти замуж за достойного человека — очень хорошо, а остаться девушкою и жить для блага других — еще лучше, чем выйти замуж».

    «Почему же это?»

    «Для чего же вы меня об этом спрашиваете? Вы, наверно, сами это знаете: кто женится, тот будет нести заботы, чтобы угодить семье, а кто один, тот может иметь заботы шире и выше, чем о своей семье».

    «Ведь это фраза».

    «Как, — говорит, — фраза!» — и опять руку к столику, а он ее опять остановил и говорит:

    «Не трудитесь доказывать: я знаю, где что сказано, но все же надо уметь понимать: род человеческий должен умножаться для исполнения своего назначения».

    «Ну, так что же такое?»

    «И должны рождаться дети».

    «И рождаются дети».

    «И надо, чтобы их кто-нибудь любил и воспитывал».

    «Вот, вот! это необходимо!»

    «А любить дитя и пещись о его благе дано одному только сердцу матери».

    «Совсем нет».

    «А кому же?»

    «Всякому сердцу, в котором есть любовь божия».

    «Вы заблуждаетесь: никакое стороннее сердце не может заменить ребенку сердце матери».

    «Совсем нет; это очень трудно, но это возможно».

    «Но ведь заботиться об общем благе можно и в браке».

    «Да, но это еще труднее, чем не вступать в брак».

    «Итак, у вас нет ничего жизнерадостного».

    «Нет, есть».

    «Что же такое?»

    «Приучиться жить не для себя».

    «В таком случае вам всего лучше идти в монастырь».

    «Для чего же это?»

    «Там уж это все приноровлено к тому, чтобы жить не для себя».

    «Я совсем не нахожу, чтобы там это так было приноровлено».

    «А вы разве знаете, как живут в монастырях?»

    «Знаю».

    «Где же вы наблюдали монастырскую жизнь?»

    А она уже его перебивает и говорит:

    «Извините меня... разве не довольно, что я вам отвечаю на все, о чем вы меня допрашиваете обо мне самой, но я не имею обыкновения ничего рассказывать ни о ком другом», — и сама берется при нем мять свою глину, как бы его тут и не было.

    — Ишь какая, однако же, она шустрая! — заметила Аичка.

    — Да чем, мой друг?

    — Ну все, однако, как хотите — этак отвечать может, и он ее не срежет.

    — Ну, нет... он ее срезал, и очень срезал!

    — Как же именно?

    — Он ей сказал: «Неужто вы так обольщены, что вам кажется, будто вы лучше всех понимаете о боге?» А она на это отвечать не могла и созналась, что: «я, говорит, о боге очень слабо понимаю и верую только в то, что мне нужно».

    «А что вам нужно?»

    «То, что есть бог, что воля его в том, чтобы мы делали добро и не думали, что здесь наша настоящая жизнь, а готовились к вечности. И вот, пока я об этом одном помню, то я тогда знаю, чего во всякую минуту бог от меня требует и что я должна сделать; а когда я начну припоминать: как кому положено верить? где бог и какой он? — тогда у меня все путается, и позвольте мне не продолжать этого разговора: мы с вами не сойдемся».

    Он говорит:

    «Да, мы не сойдемся, и я вам скажу — счастье ваше, что вы живете в наше слабое время, а то вам бы пришлось покоптиться в костре».

    А она отвечает:

    «И вы бы меня, может быть, проводили?»

    И сама улыбнулась, и он улыбнулся и ласково ей говорит:

    «Послушайте, дитя мое! вашу мать так сокрушает, что вы не устроены, а долг детей свою мать жалеть».

    Ее всю будто вдруг погнуло, и на глазах слезы выступили.

    «Умилосердитесь, — говорит, — неужто вы думаете, что я, проживши двадцать лет с моею матерью, понимаю ее и жалею меньше, чем вы, приехавши к нам сейчас по ее приглашению!»

    А он говорит:

    «Ну, и хорошо, и если вы такая добрая дочь, так изберите же себе достойного жениха».

    «Я его уже избрала».

    «Но этот выбор не одобряет ваша мать».

    «Мама его не хочет узнать».

    «Да что ж ей его и узнавать, когда он иноверец!»

    «Он христианин!»

    «Полноте! отчего вам не уступить матери и не выбрать себе мужа из своих людей, обстоятельных и известных ей и вашему дяде?»

    «Чем же не обстоятелен тот, кого я выбрала?»

    «Иноверец».

    «Он христианин, он любит всех людей и не различает их породы и веры».

    «А вот и прекрасно: если ему все равно, то пусть и примет нашу веру».

    «Для чего же это?»

    «Чтобы еще теснее соединиться во всем с вами».

    «Мы и так соединены тесно».

    «Но отчего же не сделать еще теснее?»

    «Оттого, что теснее того, чем мы соединены, нас ничто больше соединить не может».

    Он посмотрел на нее внимательно и говорит:

    «А если вы ошибаетесь?»

    А она вдруг порывисто отвечает:

    «Извините, я совершеннолетняя, и я себя чувствую и понимаю; я знаю, что́ я была до известной поры и чем я стала теперь, когда во мне зародилась новая жизнь, и я не променяю моего теперешнего состояния на прежнее. Я люблю и почитаю мою мать, но... вы, верно, знаете, что «тот, кто в нас, тот больше всех», и я принадлежу ему, и не отдам этого никому, ни даже матери».

    Сказала это и даже задохнулась и покраснела.

    «Извините, — добавила, — я вам, кажется, ответила резко, но зато я больше уже ничего не могу дополнить», — и двинула стул, чтобы встать.

    И он тоже двинулся и ответил:

    «Нет, отчего же, если вы уж так соединены... чувствуете новую жизнь...»

    А она встала и строго на него посмотрела и говорит:

    «Да, мы так соединены, что нас нельзя разъединить. Кажется, больше говорить не о чем!»

    Он от нее даже откачнулся и тихо сказал:

    «Мне кажется, вы на себя... наговариваете!»

    А она ему преспокойно:

    «Нет! все, что я говорю, все то и есть!»

    А Маргарита Михайловна в это же самое мгновение — «ах!» — да и с ног долой в обморок, а я, как самая глупая овца, забыла, что стою на конце гладильной доски, и спрыгнула, чтоб помочь Маргарите, а гладильная доска перетянулась да Ефросинью Михайловну сронила и меня другим концом пониже поясницы, и все трое ниспроверглись и лежим. Грохот этакой на весь дом сделался. И он это услыхал, и встал, и весь в волнении сказал Клавдиньке:

    «Какие ужасные волнения!.. И все это через вас!..»

    Она ему ни словечка.

    Тогда он вздохнул и говорит:

    «Ну, я не могу терять больше времени и ухожу».

    А Клавдинька ему тихо в ответ:

    «Прощайте».

    «Прощайте — и ничего более? Прощаясь со мною, вы не имеете сказать мне от души ни одного слова?»

    И она, — вообрази, — вдруг сдобрилась и подала ему обе руки, — и он рад, и взял ее за руки, и говорит ей:

    «Говорите! говорите!»

    А она с ласкою ему отвечает:

    «Пренебрегите нами, у нас всего есть больше, чем нужно; спешите скорее к людям бедственным».

    Даже из себя его вывела, и он, как будто задыхаясь, ей ответил:

    «Благодарю вас-с, благодарю!» — и попросил, чтобы она и провожать его не смела.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    10 11 12 13 14 15 16
    Примечания
    © 2000- NIV