• Приглашаем посетить наш сайт
    Толстой А.Н. (tolstoy-a-n.lit-info.ru)
  • Полунощники. Глава 10.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    10 11 12 13 14 15 16
    Примечания

    X

    Он вошел, разумеется, чудесно, как честь честью, и сказал: «Мир всем», и всех благословил, и хозяйку Маргариту Михайловну, и сестру ее Ефросинью Михайловну, и слуг старших, а как коснулось до Николая Иваныча, то оказывается, что его, милостивейшего государя, и дома нет. Тогда маменька с тетенькой бросились к Клавдичке, а Клавдичка хоть и дома, но, изволите видеть, к службе выходить не намерена.

    Он спрашивает:

    «Дочка ваша где?»

    А бедная Маргарита Михайловна, вся в стыде, отвечает:

    «Она дома, она сейчас!»

    А чего «сейчас», когда та и не думает выходить!

    Раньше этого была с матерью ласкова и обнимала ее и ни слова не сказала, что не выйдет, а тут, когда мы уже приехали и мать к ней вне себя вскочила и стала говорить:

    «Едет, едет!»

    Клавдичка ей преспокойно отвечает:

    «Ну вот, мама, и прекрасно; я за вас теперь рада, что вам удовольствие».

    «Так выйди же его встречать и подойди к нему!»

    Но она тихую улыбку сделала, а этого исполнить не захотела.

    Мать говорит:

    «Значит, ты хочешь сделать мне неприятность?»

    «Вовсе нет, мама, я очень рада за вас, что вы хотели его видеть и это ваше удовольствие исполняется».

    «А тебе, стало быть, это не удовольствие?»

    «Мне, мамочка, все равно».

    «А как же ты говорила, что и ты в бога веришь?»

    «Конечно, мама, верю, и мне, кроме его, никого и не надобно».

    «А исполнять по вере, стало быть, тебе ничего и не надобно?»

    «Я, мамочка, исполняю».

    «Что же ты исполняешь?»

    «Всем повеленное: есть хлеб свой в поте лица и никому зла не делать».

    «Ах, вот в чем теперь твоя вера? Так знай же, что ты мне большое зло делаешь».

    «Какое?.. Что вы, мама!.. Ну, простите меня».

    «Нет, нет! Ты меня срамишь на весь наш род и на весь город. В малярихи или в прачки ты, что ли, себя готовишь? Что ты это на себя напустила?»

    А та стоит да глинку мнет.

    «Брось сейчас твое лепленье!»

    «Да зачем это вам, мама?»

    «Брось! сейчас брось! и сними свой фартук и выйди со мною, а то я с тебя насильно фартук сорву и всю твою эту глиномятную антиллерию на пол сброшу и ногами растопчу!»

    «Мамочка, — отвечает, — все, что вам угодно, но выходить я не могу».

    «Отчего?»

    «Оттого, что я почитаю, что все это не следует».

    Тут мать уже не выдержала и — чего у них никогда не было — бранным словом ее назвала:

    «Сволочь!.. гадина!»

    А дочь ей с ласковым укором отвечает:

    «Мамочка! мама!.. вы после жалеть будете».

    «Выходи сейчас!»

    «Не могу».

    «Не можешь?»

    «Не могу, мама».

    А та — хлоп ее фигуру на пол и начала ее каблуками топтать. А как дочь ее захотела было обнять и успокоить, то Маргарита-то Михайловна до того вспылила, что прямо ее в лицо и ударила.

    — Эту статую? — спросила Аичка.

    — Нет, друг мой, саму Клавдиньку. «Не превозносись!» Клавдинька-то так и ахнула и обеими руками за свое лицо схватилась и зашаталась.

    — За руки бы ее! — заметила Аичка.

    — Нет, она этого не сделала, а стала просить только:

    «Мамочка! Пожалейте себя! Это ужасно, ведь вы женщина! Вы никогда еще такой не были».

    А Маргарита Михайловна задыхается и говорит:

    «Да, я никогда такой не была, а теперь вышла. Это ты меня довела... до этого. И с этой поры... ты мне не дочь: я тебя проклинаю и в комиссию прошение пошлю, чтобы тебя в неисправимое заведение отдать».

    И вот в этаком-то положении, в таком-то расстройстве, сейчас после такого представления — к нему на встречу!.. и можешь ли ты себе это вообразить, какое выдающееся стенание!

    Он, кажется, ничего не заметил, что к нему не все вышли, и стал перед образами молебен читать, — он ведь не поет, а все от себя прочитывает, — но мы никто и не молимся, а только переглядываемся. Мать взглянет на сестру и вид дает, чтобы та еще пошла и Клавдиньку вывела, а Ефросинья сходит да обратный вид подает, что «не идет».

    И во второй раз Ефросинья Михайловна пошла, а мать опять все за ней на дверь смотрит. И во второй раз дверь отворяется, и опять Ефросинья Михайловна входит одна и опять подает мину, что «не идет».

    А мать мину делает: отчего?

    Маргарита Михайловна мне мину дает: иди, дескать, ты уговори.

    Я — мину, что это немыслимо!

    А она глазами: «пожалуйста», и на свое платье показывает: дескать, платье подарю.

    Я пошла.

    Вхожу, а Клавдинька собирает глиняные оскребки своего статуя, которого мать сшибла.

    Я говорю:

    «Клавдия Родионовна, бросьте свои трелюзии — утешьте мамашу-то, выйдите, пожалуйста».

    А она мне это же мое последнее слово и отвечает:

    «Выйдите, пожалуйста!»

    Я говорю:

    «Жестокое в вас сердце какое! Чужих вам жаль, а мать ничего не стоит утешить, и вы не можете. Ведь это же можно сделать и без всякой без веры».

    — Разумеется, — поддержала Аичка.

    — Ну, конечно! Господи, ведь не во все же веришь, о чем утверждают духовные, но не препятствуешь им, чтобы другие им верили.

    Но только что я ей эту назиданию провела, она мне повелевает:

    «Выйдите!»

    «А за что?»

    «За то, говорит, что вы — воплощенная ложь и учите меня лгать и притворяться. Я не могу вас выносить: вы мне гадкое говорите».

    Я вернулась и как только начала объяснять миною все, что было, то и не заметила, что он уже читать перестал и подошел к жардинверке, сломал с одного цветка веточку и этой веточкой стал водой брызгать. И сам всех благодарит и поздравляет, а ничего не поет. Все у него как-то особенно выдающееся.

    «Благодарю вас, — говорит, — что вы со мной помолились. Но где же ваши прочие семейные?»

    Вот и опять лгать надо о Николае Ивановиче, и солгали, сказали, что его к графу в комиссию потребовали.

    «А дочь ваша, где она?»

    Ну, тут уже Маргарита Михайловна не выдержала и молча заплакала.

    Он понял, и ее, как ангел, обласкал, и говорит:

    «Не огорчайтесь, не огорчайтесь! В молодости много необдуманного случается, но потом увидят свою пользу и оставят».

    Старуха говорит:

    «Дай бог! Дай бог!»

    А он успокаивает ее:

    «Молитесь, верьте и надейтесь, и она будет такая ж, как все».

    А та опять:

    «Дай бог».

    «И даст бог! По вере вашей и будет вам. А теперь, если она не хочет к нам выйти, то не могу ли я к ней взойти?»

    Маргарита Михайловна, услыхав это, от благодарности ему даже в ноги упала, а он ее поднимает и говорит:

    «Что вы, что вы!.. Поклоняться одному богу прилично, а я человек».

    А я и Ефросинья Михайловна тою минутою бросились обе в Клавдинькину комнату и говорим:

    «Скорее, скорее!.. ты не хотела к нему выйти, так он теперь сам к тебе желает прийти».

    «Ну так что же такое?» — отвечает спокойно.

    «Он тебя спрашивает, согласна ли ты его принять?»

    Клавдинька отвечает:

    «Это дом мамашин; в ее доме всякий может идти, куда ей угодно».

    Я бегу и говорю:

    «Пожалуйте».

    А он мне ласково на ответ улыбнулся, а Маргарите Михайловне говорит:

    «Я вам говорю, не сокрушайтесь; я чудес не творю, но если чудо нужно, то всегда чудеса были, и есть, и будут. Проводите меня к ней и на минуту нас оставьте, мы с ней должны говорить в одном вездеприсутствии божием».

    «Конечно, боже мой! разве мы этого не понимаем! Только помоги, господи!»

    — Ну, я бы не вытерпела, — сказала Аичка, — я бы подслушала.

    — А ты погоди, не забегай.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9
    10 11 12 13 14 15 16
    Примечания
    © 2000- NIV