• Приглашаем посетить наш сайт
    Ларри (larri.lit-info.ru)
  • Овцебык

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания

    ОВЦЕБЫК
    РАССКАЗ

    Питается травою, а при недостатке ее и лишаями. Из зоологии.

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Когда я познакомился с Василием Петровичем, его уже звали «Овцебыком». Кличку эту ему дали потому, что его наружность необыкновенно напоминала овцебыка, которого можно видеть в иллюстрированном руководстве к зоологии Юлиана Симашки. Ему было двадцать восемь лет, а на вид казалось гораздо более. Это был не атлет, не богатырь, но человек очень сильный и здоровый, небольшого роста, коренастый и широкоплечий. Лицо у Василия Петровича было серое и круглое, но кругло было только одно лицо, а череп представлял странную уродливость. С первого взгляда он как будто напоминал несколько кафрский череп, но, всматриваясь и изучая эту голову ближе, вы не могли бы подвести ее ни под одну френологическую систему. Прическу он носил такую, как будто нарочно хотел ввести всех в заблуждение о фигуре своего «верхнего этажа». Сзади он очень коротко выстригал весь затылок, а напереди от ушей его темнокаштановые волосы шли двумя длинными и густыми косицами. Василий Петрович обыкновенно крутил эти косицы, и они постоянно лежали свернутыми валиками на его висках, а на щеках загинались, напоминая собою рога того животного, в честь которого он получил свою кличку. Этим косицам Василий Петрович более всего был обязан своим сходством с овцебыком. В фигуре Василия Петровича, однако, не было ничего смешного. Человек, который встречался с ним в первый раз, видел только, что Василий Петрович, как говорится, «плохо скроен, да крепко сшит», а вглядевшись в его карие, широко расставленные глаза, нельзя было не видать в них здорового ума, воли и решительности. Характер Василия Петровича имел много оригинального. Отличительною его чертою была евангельская беззаботливость о себе. Сын сельского дьячка, выросший в горькой нужде и вдобавок еще рано осиротевший, он никогда не заботился не только о прочном улучшении своего существования, но даже никогда, кажется, не подумал о завтрашнем дне. Ему отдавать было нечего, но он способен был снять с себя последнюю рубашку и предполагал такую же способность в каждом из людей, с которыми сходился, а всех остальных обыкновенно называл кратко и ясно «свиньями». Когда у Василия Петровича не было сапогов, то есть если сапоги его, как он выражался, «совсем разевали рот», то он шел ко мне или к вам, без всякой церемонии брал ваши запасные сапоги, если они ему кое-как всходили на ногу, а свои осмётки оставлял вам на память. Дома ли вы или нет, Василию Петровичу это было все равно: он располагался у вас по-домашнему, брал, что ему нужно, всегда в возможно малом количестве, и иногда при встрече говорил, что он взял у вас табаку, или чаю, или сапоги, а чаще случалось, что и ничего не говорил о таких мелочах. Новой литературы он терпеть не мог и читал только евангелие да древних классиков; о женщинах не мог слышать никакого разговора, почитал их всех поголовно дурами и очень серьезно жалел, что его старуха мать — женщина, а не какое-нибудь бесполое существо. Самоотвержение Василия Петровича не имело границ. Он никогда не показывал кому-нибудь из нас, что он кого-нибудь любит; но все очень хорошо знали, что нет жертвы, которой бы Овцебык не принес для каждого из своих присных и знаемых. В готовности же его жертвовать собою за избранную идею никому и в голову не приходило сомневаться, но идею эту нелегко было отыскать под черепом нашего Овцебыка. Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда жарко верили, но глубоко и искренно презирал их.

    Разговоров Овцебык не любил, делал все молча, и делал именно то, чего вы в данную минуту менее всего могли от него ожидать.

    Как и почему он сошелся с маленьким кружком, к которому принадлежал и я во время моего непродолжительного житья в нашем губернском городе,— я не знаю. Овцебык года за три перед моим приездом окончил курс в курской семинарии. Мать, кормившая его крохами, сбираемыми ради Христа, с нетерпением ждала, когда сын сделается попом и заживет на приходе с молодою женою. Но у сына и мысли не было о молодой жене. Жениться Василий Петрович не имел ни малейшего желания. Курс был окончен; мать все осведомлялась о невестах, а Василий Петрович молчал и в одно прекрасное утро исчез неизвестно куда. Только через полгода прислал он матери двадцать пять рублей и письмо, в котором уведомлял нищенствующую старуху, что он пришел в Казань и поступил в тамошнюю духовную академию. Как он дошел до Казани, отломав более тысячи верст, и каким образом достал двадцать пять рублей — это осталось неизвестным. Овцебык ни слова не написал об этом матери. Но не успела старуха порадоваться, что ее Вася будет когда-нибудь архиереем и она будет тогда жить у него в светлой комнатке с белой печкою и всякий день по два раза пить чай с изюмом, Вася как будто с неба упал — нежданно-негаданно снова явился в Курске. Много его расспрашивали: что такое? как? отчего он вернулся? но узнали немного. «Не поладил»,— коротко отвечал Овцебык, и больше от него ничего не могли добиться. Только одному человеку он сказал немножко более: «Не хочу я быть монахом», а больше уж никто от него ничего не добился.

    Человек, которому Овцебык сказал более, чем всем прочим, был Яков Челновский, добрый, хороший малый, неспособный обидеть мухи и готовый на всякую службу ближнему. Челновский доводился мне родственником в каком-то далеком колене. У Челновского я и познакомился с коренастым героем моего рассказа.

    Это было летом 1854 года. Мне нужно было хлопотать по процессу, производившемуся в курских присутственных местах.

    В Курск я приехал в семь часов утра в мае месяце, прямо к Челновскому. Он в это время занимался приготовлением молодых людей в университет, давал уроки русского языка и истории в двух женских пансионах и жил не худо: имел порядочную квартиру в три комнаты с передней, изрядную библиотеку, мягкую мебель, несколько горшков экзотических растений и бульдога Бокса, с оскаленными зубами, весьма неприличной турнюрой и походкой, которая слегка смахивала на канкан.

    Челновский чрезвычайно обрадовался моему приезду и взял с меня слово непременно остаться у него на все время моего пребывания в Курске. Сам он обыкновенно бегал целый день по урокам, а я то навещал гражданскую палату, то бродил без цели около Тускари или Сейма. Первую из этих рек вы совсем не встретите на многих картах России, а вторая славится особенно вкусными раками, но еще большую известность она приобрела через устроенную на ней шлюзовую систему, которая поглотила огромные капиталы, не освободив Сейма от репутации реки, «неудобной к судоходству».

    Прошло недели две со дня приезда в Курск. Об Овцебыке никогда не заходило никакой речи, я и не подозревал вовсе существования такого странного зверя в пределах нашей черноземной полосы, изобилующей хлебом, нищими и ворами.

    Однажды, усталый и измученный, возвратился я домой часу во втором пополудни. В передней меня встретил Бокс, стороживший наше жилище гораздо рачительнее, чем восемнадцатилетний мальчик, состоявший в должности нашего камердинера. На столе в зале лежал суконный картуз, истасканный донельзя; одна грязнейшая подтяжка с надвязанным на нее ремешком, просаленный черный платок, свитый жгутом, и тоненькая палочка из лесной орешины. Во второй комнате, заставленной книжными шкафами и довольно щеголеватою кабинетною мебелью, сидел на диване запыленный донельзя человек. На нем были ситцевая розовая рубашка и светло-желтые панталоны с протертыми коленями. Сапоги незнакомца были покрыты густым слоем белой шоссейной пыли, а на коленях у него лежала толстая книга, которую он читал, не нагиная головы. При входе моем в кабинет запыленная фигура бросила на меня один беглый взгляд и опять устремила глаза в книгу. В спальне все было в порядке. Полосатая холстинковая блуза Челновского, в которую он облачался тотчас по возвращении домой, висела на своем месте и свидетельствовала, что хозяина нет дома. Никак я не мог отгадать, кто этот странный гость, расположившийся так бесцеремонно. Свирепый Бокс смотрел на него как на своего человека и не ласкался только потому, что нежничанье, свойственное собакам французской породы, не в характере псов англо-саксонской собачьей расы. Прошел я опять в переднюю, имея две цели: во-первых, расспросить мальчика о госте, а во-вторых — вызвать своим появлением на какое-нибудь слово самого гостя. Мне не удалось ни то, ни другое. Передняя по-прежнему была пуста, а гость даже не поднял на меня глаз и спокойно сидел в том же положении, в котором я его застал пять минут назад. Оставалось одно средство: непосредственно обратиться к самому гостю.

    — Вы, верно, Якова Иваныча дожидаете?— спросил я, остановясь перед незнакомцем.

    Гость лениво взглянул на меня, потом встал с дивана, плюнул сквозь зубы, как умеют плевать только великорусские мещане да семинаристы, и проговорил густым басом: «Нет».

    — Кого же вам угодно видеть?— спросил я, удивленный странным ответом.

    — Я просто так зашел,— отвечал гость, шагая по комнате и закручивая свои косицы.

    — Позвольте же узнать, с кем я имею честь говорить?

    При этом я назвал свою фамилию и сказал, что я родственник Якова Ивановича.

    — А я так просто,— отвечал гость и опять взялся за свою книгу.

    Тем разговор и покончился. Оставив всякую попытку разрешить для себя появление этой личности, я закурил папироску и лег с книгою в руках на свою постель. Когда придешь из-под солнечного припека в чистую и прохладную комнату, где нет докучных мух, а есть опрятная постель, необыкновенно легко засыпается. В этот раз я дознал это на опыте и не заметил, как книга выскользнула у меня из рук. Сквозь сладкий сон, которым спят люди, полные надежд и упований, я слышал, как Челновский читал мальчику нотацию, к которым тот давно привык и не обращал на них никакого внимания. Полное же мое пробуждение совершилось только, когда мой родственник вошел в кабинет и крикнул:

    — А! Овцебык! Какими судьбами?

    — Пришел,— ответил гость на оригинальное приветствие.

    — Знаю, что пришел, да откуда же? где побывал?

    — Отсюда не видать.

    — Эко шут какой! А давно припожаловать изволил?— спросил снова своего гостя Яков Иванович, входя в спальню.— Э! да ты спишь,— сказал он, обращаясь ко мне.— Вставай, брат, я тебе зверя покажу.

    — Какого зверя?— спросил я, еще не совсем возвратясь к тому, что называют бдением, от того, что называется сном.

    Челновский ничего мне не ответил, но снял сюртук и накинул свою блузу, что было делом одной минуты, вышел в кабинет и, таща оттуда за руку моего незнакомца, комически поклонился и, показывая рукою на упиравшегося гостя, проговорил:

    — Честь имею рекомендовать — Овцебык. Питается травою, а при недостатке ее может есть лишаи.

    Я встал и протянул руку Овцебыку, который в продолжение всей рекомендации спокойно смотрел на густую ветку сирени, закрывавшей отворенное окно нашей спальни.

    — Я вам уже рекомендовался,— сказал я Овцебыку.

    — Слышал я это,— отвечал Овцебык,— а я кутейник Василий Богословский.

    — Как, рекомендовался?— спросил Яков Иванович.— Разве вы уже виделись?

    — Да, я застал здесь Василья... я не имею чести знать, как по батюшке?

    — Петров был,— отвечал Богословский.

    — Это он был, а теперь зови его просто «Овцебык».

    — Мне все равно, как ни зовите.

    — Э, нет, брат! Ты Овцебык есть, так тебе Овцебыком и быть.

    Сели за стол. Василий Петрович налил себе рюмку водки, вылил ее в рот, подержав несколько секунд за скулою, и, проглотив ее, значительным образом взглянул на стоящую пред ним тарелку супу.

    — А студеню нет разве?— спросил он хозяина.

    — Нет, брат, нету. Не ждали сегодня гостя дорогого,— отвечал Челновский,— и не приготовили.

    — Сами могли есть.

    — Мы и суп можем есть.

    — Соусники!— прибавил Овцебык.— И гуся нет?— спросил он с еще большим удивлением, когда подали зразы.

    — И гуся нет,— отвечал ему хозяин, улыбаясь своей ласковой улыбкой.— Завтра будет тебе и студень, и гусь, и каша с гусиным салом.

    — Завтра — не сегодня.

    — Ну что ж делать? А ты, верно, давно не ел гуся?

    Овцебык посмотрел на него пристально и с выражением какого-то удовольствия проговорил:

    — А ты спроси лучше, давно ли я что-нибудь ел.

    — Ну-у!

    — Четвертого дня вечером калач в Севске съел.

    — В Севске?

    Овцебык утвердительно махнул рукой.

    — А ты чего был в Севске?

    — Проходом шел.

    — Да где же это тебя носило?

    Овцебык остановил вилку, которою таскал в рот огромные куски зраз, опять пристально посмотрел на Челновского и, не отвечая на его вопрос, сказал:

    — Аль ты нынче табак нюхал?

    — Как табак нюхал?

    Челновский и я расхохотались странному вопросу.

    — Так.

    — Да говори, милый зверь!

    — Что язык-то у тебя свербит нынче.

    — Да как же не спросить? Ведь целый месяц пропадал.

    — Пропадал?— повторил Овцебык.— Я, брат, не пропаду, а пропаду, так не задаром.

    — Проповедничество нас заело!— отозвался ко мне Челновский.— «Охота смертная, а участь горькая!» На торжищах и стогнах проповедовать в наш просвещенный век не дозволяется; в попы мы не можем идти, чтобы не прикоснуться жене, аки сосуду змеину, а в монахи идти тоже что-то мешает. Но уж что именно такое тут мешает — про то не знаю.

    — И хорошо, что не знаешь.

    — Отчего же хорошо? Чем больше знать, тем лучше.

    — Поди сам в монахи, так и узнаешь.

    — А ты не хочешь послужить человечеству своим опытом?

    — Чужой опыт, брат,— пустое дело,— сказал оригинал, встав из-за стола и обтирая себе салфеткой целое лицо, покрывшееся потом от усердствования за обедом. Положив салфетку, он отправился в переднюю и достал там из своего пальто маленькую глиняную трубочку с черным обгрызанным чубучком и ситцевый кисетик; набил трубку, кисет положил в карман штанов и направился снова к передней.

    — Кури здесь,— сказал ему Челновский.

    — Расчихаетесь неравно. Головы заболят.

    Овцебык стоял и улыбался. Я никогда не встречал человека, который бы так улыбался, как Богословский. Лицо его оставалось совершенно спокойным; ни одна черта не двигалась, и в глазах оставалось глубокое, грустное выражение, а между тем вы видели, что эти глаза смеются, и смеются самым добрым смехом, каким русский человек иногда потешается над самим собою и над своею недолею.

    — Новый Диоген!— сказал Челновский вслед вышедшему Овцебыку,— все людей евангельских ищет.

    Мы закурили сигары и, улегшись на своих кроватях, толковали о различных человеческих странностях, приходивших нам в голову по поводу странностей Василия Петровича. Через четверть часа вошел и Василий Петрович. Он поставил свою трубочку на пол у печки, сел в ногах у Челновского и, почесав правою рукою левое плечо, сказал вполголоса:

    — Кондиций искал.

    — Когда?— спросил его Челновский.

    — Да вот теперь.

    — У кого ж ты искал?

    — По дороге.

    Челновский опять засмеялся; но Овцебык не обращал на это никакого внимания.

    — Ну, и что ж бог дал?— спросил его Челновский.

    — Нет ни шиша.

    — Да шутина ты этакой! Кто же ищет кондиций по дороге?

    — Я заходил в помещичьи дома, там спрашивал,— серьезно продолжал Овцебык.

    — Ну и что же?

    — Не берут.

    — Да, разумеется, и не возьмут.

    Овцебык посмотрел на Челновского своим пристальным взглядом и тем же ровным тоном спросил:

    — Почему же это и не возьмут?

    — Потому, что с ветру пришлого человека, без рекомендации, не берут в дом.

    — Я аттестат показывал.

    — А в нем написано: «поведения довольно изрядного»?

    — Ну так что ж? Я, брат, скажу тебе, что это все не оттого, а оттого что...

    — Ты — Овцебык,— подсказал Челновский.

    — Да, Овцебык, пожалуй.

    — Что ж ты теперь думаешь делать?

    — Думаю вот еще трубочку покурить,— отвечал Василий Петрович, вставая и снова принимаясь за свой чубучок.

    — Да кури здесь.

    — Не надо.

    — Кури: ведь окно открыто.

    — Не надо.

    — Да что тебе, первый раз, что ли, курить у меня свой дюбек?

    — Им будет неприятно,— сказал Овцебык, показывая на меня.

    — Пожалуйста, курите, Василий Петрович; я — человек привыкший; для меня ни один дюбек ничего не значит.

    — Да ведь у меня тот дубек, от которого черт убег,— отвечал Овцебык, налегая на букву у в слове дубек, и в его добрых глазах опять мелькнула его симпатическая улыбка.

    — Ну, а я не убегу.

    — Значит, вы сильней черта.

    — На этот случай.

    — Он о силе черта имеет самое высокое мнение,— сказал Челновский.

    — Одна баба, брат, только злей черта.

    Василий Петрович напихал махоркою свою трубочку и, выпустив из рта тоненькую струйку едкого дыма, осадил пальцем горящий табак и сказал:

    — Задачки стану переписывать.

    — Какие задачки?— спросил Челновский, приставляя ладонь к своему уху.

    — Задачки, задачки семинарские стану, мол, пока переписывать. Ну, тетрадки ученические, не понимаешь, что ли?— пояснил он.

    — Понимаю теперь. Плохая, брат, работа.

    — Все равно.

    — Два целковых в месяц как раз заработаешь.

    — Это мне все едино.

    — Ну, а дальше что?

    — Кондиции мне отыщи.

    — Опять в деревню?

    — В деревню лучше.

    — И опять через неделю уйдешь. Ты знаешь, что он сделал прошлой весной,— сказал, обращаясь ко мне, Челновский.— Поставил я его на место, сто двадцать рублей в год платы, на всем готовом, с тем чтобы он приготовил ко второму классу гимназии одного мальчика. Справили ему все, что нужно, снарядили доброго молодца. Ну, думаю, на месте наш Овцебык! А он через месяц опять перед нами как вырос. Еще за свою науку и белье там оставил.

    — Ну так что же, если нельзя было иначе,— сказал, нахмурясь, Овцебык и встал со стула.

    — А спроси его, отчего нельзя?— сказал Челновский, снова обращаясь ко мне.— Оттого, что за волосенки пощипать мальчишку не позволили.

    — Еще соври!— пробормотал Овцебык.

    — Ну, а как же было?

    — Так было, что иначе нельзя было.

    Овцебык остановился передо мною и, подумав с минутку, сказал:

    — Вовсе особое дело было!

    — Садитесь, Василий Петрович,— сказал я, подвигаясь на кровати.

    — Нет, не надо. Вовсе особое дело,— начал он снова.— Мальчишке пятнадцатый год, а между тем уж он совсем дворянин, то есть бесстыжая шельма.

    — Вот у нас как!— пошутил Челновский.

    — Да,— продолжал Овцебык.— Повар у них был Егор, молодой парень. Женился он, взял дьячковскую дочь из нашего духовенного нищенства. Барчонок уж всему был обучен, и давай к ней лязгаться. А бабенка молодая, не из таковских; пожаловалась мужу, а муж — барыне. Та там что-то поговорила сыну, а он опять за свое. Так в другой раз, в третий — повар опять к барыне, что жене отбою нет от барчука,— опять ничего. Взяла меня досада. «Послушайте,— говорю ему,— если вы еще раз защипнете Аленку, так я вас тресну». Покраснел от досады; взыграла благородная кровь, знаете; полетел к мамаше, а я за ним. Гляжу: она сидит в креслах, и тоже вся красная; а сын по-французски ей жалобу на меня расписывает. Как увидела меня, сейчас взяла его за руку и улыбается, черт знает чего. «Полно, говорит, мой друг. Василью Петровичу, верно, что-нибудь показалось; он шутит, и ты докажешь ему, что он ошибается». А сама, вижу, косится на меня. Малец мой пошел, а она, вместо того чтобы поговорить со мною о сыне, говорит: «Какой вы рыцарь, Василий Петрович! Уж не сердечная ли у вас зазнобушка?» Ну, а я этих вещей терпеть не могу,— сказал Овцебык, энергически махнув рукою.— Не могу я этого, слушать,— повторил он еще раз, возвысив голос, и снова зашагал.

    — Ну, вы тут же и оставили этот дом?

    — Нет, через полтора месяца.

    — И жили в ладу?

    — Ну, я ни с кем не говорил.

    — А за столом?

    — Я с конторщиком обедал.

    — Как с конторщиком?

    — Просто сказать, на застольной. Да это мне ничего. Меня ведь обидеть нельзя.

    — Как нельзя?

    — А разумеется, нельзя... ну, да что об этом толковать... Только сижу я раз после обеда под окном, Тацита читаю, а в людской, слышу, кто-то кричит. Что кричит — не разберу, а голос Аленкин. Барчук, думаю, верно забавляется. Встал, подхожу к людской. Слышу, Аленка плачет и сквозь слезы кричит: «стыдно вам», «бога вы не боитесь» и разное такое. Смотрю, Аленка стоит на чердаке над приставной лестницей, а малец мой под лестницей, так что бабе никак нельзя сойти. Стыдно... ну, знаете, как они ходят... просто. А он еще ее поддразнивает:

    «лезь, говорит, а то отставлю лестницу». Зло меня такое взяло, что я вошел в сени, да и дал ему затрещину.

    — Такую, что у него из уха и из носа кровь хлынула,— засмеявшись, подсказал Челновский.

    — Какая там на его долю выросла.

    — Что же вам мать?

    — Да я ее после не глядел. Я из людской прямо в Курск пошел.

    — Сколько же это верст?

    — Сто семьдесят; да хоть бы и тысяча семьсот, так это все равно.

    Если бы вы видели в эту минуту Овцебыка, то не усомнились бы, что ему в самом деле все равно, сколько верст ни пройти и кому ни дать затрещину, если, по его соображениям, затрещину эту дать следует.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания
    © 2000- NIV