• Приглашаем посетить наш сайт
    Грибоедов (griboedov.lit-info.ru)
  • Овцебык. Глава 12

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Свиридовы пробыли в Петербурге до лета. Всё день за день откладывали за делами свой отъезд. Они уговорили меня ехать с ними вместе. Вместе мы ехали до нашего уездного города. Тут я сел на перекладную и повернул к матушке, а они уехали к себе, взяв с меня слово быть у них через неделю. Александр Иванович собирался тотчас же по приезде домой ехать в Жогово, где у него шла рубка и где резидировал теперь Овцебык, а через неделю обещал быть дома. У нас меня не ожидали и очень мне обрадовались... Я сказал, что с неделю никуда не выеду; мать вызвала моего двоюродного брата с женою, и начались разные буколические наслаждения.

    Так прошло дней десять, а на одиннадцатый или на двенадцатый, на самой ранней зоре, ко мне вошла несколько встревоженная моя старушка-няня.

    — Что такое?— спрашиваю ее.

    — От барковских, дружочек, к тебе,— говорит,— прислали.

    Вошел двенадцатилетний мальчик и, не кланяясь, переложил раза два из руки в руку свою шляпенку, откашлялся и сказал:

    — Хозяйка тебе велела, чтоб сичас к ней ехал.

    — Здорова Настасья Петровна?— спрашиваю.

    — Ну, а то что ей.

    — А Александр Иваныч?

    — Хозяина нетути дома,— отвечал мальчик, снова откашливаясь.

    — Где ж хозяин?

    — У Жогови... там, вишь, случай припал.

    Я велел оседлать себе одну из матушкиных пристяжных лошадей и, одевшись в одну минуту, поехал шибкою рысью в Барков-хутор. Было только пять часов утра, и дома у нас все еще спали.

    В домике на хуторе, когда я приехал туда, все окна, кроме комнаты детей и гувернантки, были уже отворены, и в одном окне стояла Настасья Петровна, повязанная большим голубым фуляром. Она растерянно отвечала головою на мой поклон и, пока я привязывал к коновязи лошадь, два раза махнула рукой, чтобы я шел скорее.

    — Вот напасть-то!— сказала она, встречая меня на самом пороге.

    — Что такое?

    — Александр Иванович третьего дня вечером уехал в Турухтановку, а нынче в три часа ночи из Жогова, с порубки, вот какую записку прислал с нарочным.

    Она подала мне измятое письмо, которое до того держала в своих руках.

    «Настя!— писал Свиридов.— Пошли сейчас в М. на телеге парой, чтоб отдали письмо лекарю и исправнику. Чудак-то твой таки наделал нам дел. Вчера вечером говорил со мной, а нынче перед полдниками удавился. Пошли кого поумнее, чтоб купил все в порядке и чтоб гроб везли поскорее. Не то время теперь, чтобы с такими делами возиться. Пожалуйста, поторопись, да растолкуй, кого пошлешь: как ему надо обращаться с письмами-то. Знаешь, теперь как день дорог, а тут мертвое тело.

    Твой Александр Свиридов».

    Через десять минут я ехал крупной рысью к Жогову. Виляя по различным проселкам, я очень скоро потерял настоящую дорогу и едва к сумеркам добрался до жоговского леса, где шла рубка. Лошадь я совершенно измучил и сам изнемог от продолжительной верховой езды по жару. Въехав на поляну, на которой была караульная изба, я увидел Александра Ивановича. Он стоял на крыльце в одном жилете и держал в руках счеты. Лицо у него было, по обыкновению, спокойно, но несколько серьезнее обыкновенного. Перед ним стояло человек тридцать мужиков. Они были без шапок, с заткнутыми за пояса топорами. Несколько в стороне от них стоял знакомый мне приказчик Орефьич, а еще далее — кучер Миронка.

    Тут же стояла пара выпряженных коренастых лошадок Александра Ивановича.

    Миронка подскочил ко мне и, взяв мою лошадь, с веселой улыбкой сказал:

    — Эх, как упарили!

    — Поводи, поводи хорошенько!— крикнул ему Александр Иванович, не выпуская счет из руки.

    — Так та́к, ребята?— спросил он, обратясь к стоявшим перед ним крестьянам.

    — Должно, так, Александра Иваныч,— отозвалось несколько голосов.

    — Ну, и с богом, коли так,— отвечал он крестьянам, протянул мне руку и, долго посмотрев мне в глаза, сказал:

    — Что, брат?

    — Что?

    — Какову штучку-то отколол?

    — Повесился.

    — Да; сказнил себя. Ты от кого узнал?

    Я рассказал, как было.

    — Умница баба, что спосылала за тобою; я, признаться, и не вздумал. Да ты еще-то что знаешь?— понизив голос, спросил Александр Иванович.

    — А еще я ничего не знаю. Разве еще что есть?

    — Как же! Он тут, брат, было такую гармонию изладил, что унеси ты мое горе. Поблагодарил было за хлеб за соль. Да и вам с Настасьей Петровной спасибо: одра этакого мне навязали.

    — Что же такое?— говорю.— Сказывай толком!

    А самому страсть как неприятно.

    — Писание, братец, начал толковать на свой салтык, и, скажу тебе, уж не на честный, а на дурацкий. Про мытаря начал, да про Лазаря убогого, да вот как кому в иглу пролезть можно, а кому нельзя, и свел все на меня.

    — Как же он оборотил на тебя?

    — Как?.. А так, видишь ли, что я в его расчислении «купец — загребущая лапа» и гречкосеям надо меня лобанить.

    Дело было понятно.

    — Ну, а что же гречкосеи?— спросил я Александра Ивановича, смотревшего на меня значительным взглядом.

    — Ребята, известно — ничего.

    — То есть начистоту, что ли, всё вывели?

    — Разумеется. Волки!— продолжал Александр Иванович с лукавой усмешкой.— Всё, будто не смысля, ему говорят: «Это, Василий Петрович, ты, должно, в правиле. Мы теперь как отца Петра увидим, тоже его об этом расспрошаем», а мне тут это все больше шутя сказывают и говорят: «Не в порядках, говорят, все он гуторит». И прямо в глаза при нем его слова повторяют.

    — Ну, что ж дальше?

    — Я было это хотел так и спустить, будто тоже не разумею; ну, а теперь, как такой грех случился, призывал их нарочно будто счеты поверить, да стороною им загвоздку добрую закинул, что эти, мол, речи пустошные, их надо из головы выкинуть и про них крепко молчать.

    — А хорошо, как они это соблюдут.

    — Небось соблюдут, со мной не дурачатся.

    Мы вошли в избу. На лавке у Александра Ивановича лежали пестрая казанская кошма и красная сафьяновая подушка; стол был накрыт чистой салфеткой, и на нем весело кипел самовар.

    — Что это ему вздумалось?— проговорил я, усевшись к столику вместе с Свиридовым.

    — Поди ж ты! С большого ума-то ведь чего не вздумаешь. Терпеть я не могу этих семинаристов.

    — Третьего дня вы с ним говорили?

    — Говорили. Ничего промеж нас не было неприятного. Вечером тут рабочие пришли, водкой я их потчевал, потолковал с ними, денег дал, кому вперед просили; а он тут и улизнул. Утром его не было, а перед полденками девчонка какая-то пришла к рабочим: «Смотрите, говорит, вот тут за поляной человек какой-то удавился». Пошли ребята, а он, сердечный, уж очерствел. Должно, еще с вечера повесился.

    — А больше ничего неприятного не было?

    — Ничегошеньки.

    — Может, ты не сказал ли ему чего?

    — Еще что выдумай!

    — Письма он никакого не оставил?

    — Никакого.

    — В бумагах ты у него не посмотрел?

    — Бумаг у него, кажется, и не было.

    — А все бы посмотреть, пока полиция не приехала.

    — Пожалуй.

    — Что у него сундучок, что ли, был?— спросил Александр Иванович у стряпки.

    — У покойника-то?— сундучок.

    Принесли маленький незапертый сундучок. Открыли его при приказчике и стряпке. Ничего тут не было, кроме двух перемен белья, засаленных выписок из сочинений Платона да окровавленного носового платка, завернутого в бумажку.

    — Что это за платок такой?— спросил Александр Иванович.

    — А это как он, покойник, руку тут при хозяйке порубил, так она ему своим платочком завязала,— отвечала стряпка.— Тот он самый и есть,— добавила баба, посмотрев на платок поближе.

    — Ну, вот и все,— проговорил Александр Иванович.

    — Пойдем посмотреть на него.

    — Пойдем.

    Пока Свиридов одевался, я внимательно рассмотрел бумажку, в которой был завернут платок. Она была совершенно чистая. Я перепустил листы Платоновой книги — нигде ни малейшей записочки; есть только очеркнутые ногтями места. Читаю очеркнутое:

    «Персы и афиняне потеряли равновесие, одни слишком распространивши права монархии, другие — простирая слишком далеко любовь к свободе».

    «Вола не поставляют начальником над волами, а человека. Пусть царствует гений».

    «Ближайшая к природе власть есть власть сильного».

    «Где бесстыдны старики, там юноши необходимо будут бесстыдны».

    «Невозможно быть отлично добрым и отлично богатым. Почему? Потому что кто приобретает честными и нечестными способами, тот приобретает вдвое больше приобретающего одними честными способами, и кто не делает пожертвований добру, тот менее расходует, чем тот, кто готов на благородные жертвы».

    «Бог есть мера всех вещей, и мера совершеннейшая. Чтобы уподобиться богу, надо быть умеренным во всем, даже в желаниях».

    Тут есть на поле слова, слабо написанные каким-то рыжим борщом рукой Овцебыка. С трудом разбираю: «Васька глупец! Зачем ты не поп? Зачем ты обрезал крылья у слова своего? Не в ризе учительнароду шут, себе поношение, идеепагубник. Я тать, и что дальше пойду, то больше сворую».

    Я закрыл Овцебыкову книгу.

    Александр Иванович надел свой казакин, и мы пошли на поляну. С поляны повернули вправо и пошли глухим сосновым бором; перешли просеку, от которой начиналась рубка, и опять вошли на другую большую поляну. Здесь стояли два большие стога прошлогоднего сена. Александр Иванович остановился посреди поляны и, вобрав в грудь воздуха, громко крикнул: «Гоп! гоп!» Ответа не было. Луна ярко освещала поляну и бросала две длинные тени от стогов.

    — Гоп! гоп!— крикнул во второй раз Александр Иванович.

    — Гоп-па!— отвечали справа из леса.

    — Вот где!— сказал мой спутник, и мы пошли вправо.

    Через десять минут Александр Иванович снова крикнул, и ему тотчас отвечали, а вслед за тем мы увидели двух мужиков: старика и молодого парня. Оба они, увидя Свиридова, сняли шапки и стояли, облокотись на свои длинные палки.

    — Здорово, христиане!

    — Здравствуй, Ликсандра Иваныч!

    — Где покойник-то?

    — Тутотка, Ликсандра Иваныч.

    — Покажите: я не заприметил что-то места.

    — Да вот он.

    — Где?

    — Да вот он!

    Крестьянин усмехнулся и показал вправо.

    В трех шагах от нас висел Овцебык. Он удавился тоненьким крестьянским пояском, привязав его к сучку не выше человеческого роста. Колени у него были поджаты и чуть недоставал и до земли. Точно он на коленях стоял. Руки даже у него, по обыкновению, были заложены в карманы свитки. Фигура его вся была в тени, а на голову сквозь ветки падал бледный свет луны. Бедная это голова! Теперь она была уже покойна. Косицы на ней торчали так же вверх, бараньими рогами, и помутившиеся, остолбенелые глаза смотрели на луну с тем самым выражением, которое остается в глазах быка, которого несколько раз ударили обухом по лбу, а потом уже сразу проехали ножом по горлу. В них нельзя было прочесть предсмертной мысли добровольного мученика. Они не говорили и того, что говорили его платоновские цитаты и платок с красною меткою.

    — Вот тебе и все: был человек, как его и не было,— сказал Свиридов.

    — Ему гнить, а вам жить, батюшка Ликсандра Иваныч,— проговорил старичок заискивающим сладеньким голоском.

    Он тоже говорил, что ему гнить, а Александрам Ивановичам жить.

    Душно тут было, в этом темном лесном куточке, избранном Овцебыком для конца своих мучений. А на поляне было так светло и отрадно. Месяц купался в лазури небес, а сосны и ели дремали.

    Париж.
    28-го ноября 1862 года.
    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания
    © 2000- NIV