• Приглашаем посетить наш сайт
    Толстой А.К. (tolstoy-a-k.lit-info.ru)
  • Островитяне. Глава 8.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26 27
    Примечания

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    Чем упрямее дулся Роман Прокофьич, тем усердней волочился за ним Фридрих Фридрихович. Не находя места прямому ухаживанию, он начинал это издали, самыми окольными путями. Маневры Шульца в этом случае были презанимательны, и хотя это довольно часто напоминало «намеки тонкие на то, чего не ведает никто», но Истомин понимал их, и все это, что называется, его все более накручивало и заводило. А Фридрих Фридрихович все-таки продолжал усердствовать. Он даже до того увлекся своей внимательностью, что в присутствии всех солидных немцев и самого пастора Абеля начал окончательно, объявлять себя человеком русским и отдавать тонкое предпочтение всему русскому. Никогда не изобличая особенного знакомства с русской историей и геральдикой, Шульц вдруг заговорил о Строгановых, о госте Петре Строганове и немце Даниле Эйлофе, восставших за Шуйского против царика Тушинского. Тут в этих речах было все: и желание бортоваться борт о борт с фамилией Строгановых, и похвала Эйлофу, «немцу греческой веры», и похвала самой вере греческой, и готовность Шульца во всем сделаться вторым Эйлофом.

    От старых дней Шульц перешел и к настоящему времени.

    — Что ж,— говорил он с мягчайшею скромностью.— У нас, в России, теперь, особенно при нынешнем государе, житье людям самое лучшее, как в чужих краях.

    От вопросов столь крупной, так сказать, государственной важности дело точно в том же направлении доходило и до частностей: Шульц начал хвалить нашу общественную жизнь, наш Петербург с его каналами, мостами и дворцами.

    Кто-то похвалил Берлин.

    — Помилуйте!— вступился Шульц.— Ну что там за

    Берлин! воробью летом напиться негде; а ведь у нас, ведь это я, ей-богу, не знаю — ведь это Венеция!

    — Да и лед в мае плавает,— подсказал Истомин. Шульц рассмеялся и ударил Истомина товарищески по плечу.

    В это время кто-то заговорил о театрах; какие театры в Берлине и в Вене; вспомнили о Янаушек и о Газе.

    — Что ж Газе! Ну, что ж такое Газе!— восклицал с кислою миною Фридрих Фридрихович поклонникам немецкого Гаррика.— Видел-с я и Газе и Дависона, а уж я не говорю об этом черте, об Ольридже... но... но, я спрашиваю вас... ну что же это такое? Конечно, там в Отелло он хорош, ну ни слова — хорош; но ведь это... ведь это все-таки не то же, например, что наш Василий Васильевич, который везде и во всем артист.

    На лицах немцев выразилось общее недоумение и даже перепуг.

    Один недоумевающий немец, остолбеневший с куском говядины во рту, торопливо пропустил глоток вина и спросил:

    — Это какой Василь Васичь?

    — Да Самойлов-с.

    — А-га, Самойлов!— произносил недоумевающий немец, точно проглатывал в несколько приемов большую маринованную устрицу.

    — Да-с, да, Самойлов! Что может сравниться, я говорю, когда он произносит это, знаете: «О, защитите нас, святые силы неба!» О, я вам скажу, это не шутка-с!

    — Очень хорошо,— соглашался недоумевающий немец, проглатывая вторую устрицу.

    — Ну, зато уж опера русская!— заводила, покачивая головою, булочница Шперлинг.

    — Да, опера того... нехороша была, не теперь-с, а была!— отвечал с соболезнованием Фридрих Фридрихович,— но певцы хорошие все-таки всегда были. Итальянцы там, конечно, итальянцами; но да-с, а я ведь за всех этих итальянцев не отдам вам нашего русского Осипа Афанасьевича. Да-ас! не отдам! Осипа Афанасьевича не отдам!

    — Кто это Осип Афанасьевич?— осведомлялся опять недоумевающий немец.

    — Осип Афанасьевич! А вы такой башибузук, что не знаете, кто такой Осип Афанасьевич! Откуда вы приехали?

    — Что ж такое... я ведь, кажется... ничего... — бормотал, испугавшись, немец.

    — Ничего! Нет, я вас спрашиваю: откуда вы к нам в Петербург приехали?

    Немец встревожился и даже перестал жевать. Меняясь в лице, он произнес:

    — Да, да, да; конешно, конешно... ich weiss schon... 1 это высочайше...

    — Перестаньте, пожалуйста, бог знает что говорить, это высочайший бас! понимаете вы: это Петров, бас! Осип Афанасьевич — наш Петров!— разъяснил ему более снисходительно Фридрих Фридрихович.— Певец Петров, понимаете: певец, певец!

    — Петттроф, певец,— улыбался, блаженно успокоившись, немец.

    — Да-с; это бархат, это бархат! Знаете, как у него это!

    Друзья! там-там-там-там-та-ра-ри,
    Друзья! том-том-та-ра-ра-ра,
    Трам-там-там-там-там-та-ра-ри,
    Тром-том-том-та-ра-ра-ра!

    Фридрих Фридрихович напел кусочек из известной в репертуаре Петрова партии Бертрама — и взглянул исподлобья на Истомина: тот все супился и молчал. С каждым лестным отзывом Фридриха Фридриховича, с каждой его похвалой русской талантливости лицо художника подергивалось и становилось нетерпеливее. Но этой войны Истомина с Шульцем не замечал никто, кроме Иды Ивановны, глаза которой немножко смеялись, глядя на зятя, да еще кроме Мани, все лицо которой выражало тихую досаду.

    Гости поотошли в сторону от своих обыкновенных тем и говорили о музыке или собственно бог знает о чем говорили.

    Собственная особа Фридриха Фридриховича все больше увлекалась артистическим патриотизмом: он сорвался с петель и уж немножко хлестаковствовал;

    — Самойлов... — говорил он.— Я с ним тоже знаком, но это... так вам сказать, он не простец: он этакий волк с клычком; Ришелье этакой; ну а Петров,— продолжал Шульц, придавая особенную теплоту и мягкость своему голосу,— это наш брат простопор; это душа! Я, бывало, говорю ему в Коломягах летом: «Ну что, брат Осип Афанасьич?» — «Так, говорит, все, брат Шульц, помаленьку».— «Спой», прошу,— ну, другой раз споет, а другой раз говорит: «Сам себе спой». Простопор!

    Слушая Фридриха Фридриховича, гости, ожидавшие ужина, так и решились держаться артистических вопросов.

    Кто-то начал рассказывать, что Леонова «тоже воспевает», а кто-то другой заметил, что надо говорить не «воспевает», а «поят»; еще кто-то вмешался, что даже и не «поят», а «спаивают», и, наконец, уж вышло, что никто ничего не мог разобрать. Опять потребовалось посредство Фридриха Фридриховича, который долго разъяснял разницу понятий, выражаемых словами: «пить», «петь», «паять», «воспевать» и «спаивать». Выходило черт знает что такое несуразное, что Леонова то поет, то пояет, то воспевает, то спаивает. Ухищряясь выговаривать искомое слово как можно правильнее, кто-то один раз сказал даже «потеет»; но Фридрих Фридрихович тотчас же остановил этого филолога, заметя ему:

    — Ну, уж сделайте вашу милость — все, что вам угодно, только не потеет. Этого даже, пожалуйста, и не говорите никогда; никогда этого нигде не говорите, потому что это не говорится-с, да, не говорится-с.

    После ужина гости скоро стали прощаться. Семейство пастора и все солидные господа и их дамы разошлись первые. Фридрих Фридрихович удержал в зале только меня, Истомина, поляка, испеченного в собственной булочной розового Шперлинга и одного солидного господина,

    — Ведь это напрасно,— говорил ему Истомин,— я ничего не стану пить.

    — Ну-с, это мы будем видеть, как вы не выпьете!— отвечал Шульц.

    Истомин поставил на стол свою шляпу, взял с окна принесенный Манею том Пушкина, придвинулся к столу и начал смотреть в книгу.

    Через залу прошла в магазин (из которого был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она не хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми раскланиваясь и всем подавая руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и Маня. Я встал и тоже вышел за ними.

    — Устала ужасно я,— жаловалась Берта Ивановна, когда я застегивал на ней шубу.

    — Очень уж вы,— говорю ей,— расплясались.

    — Ах, я ведь люблю поплясать!

    — И ваш Истомин-то... Ну, я не думала, что он такой кузнечик,— проговорила Ида Ивановна.

    — Совсем странно,— тихо сказала Маня.

    — Он совсем испугал меня... Ну, Фридрих! ну, погоди, я тебе это припомню!— закончила Берта Ивановна, относясь к зале, из которой слышался голос мужа.

    Я проводил Берту Ивановну до дому и тем же путем возвратился. Когда я пришел назад, в магазине была совершенная темнота, а в зале компания допивала вино и Фридрих Фридрихович вел с солидным господином беседу о национальных добродетелях.

    — О, не думайте!— говорил он солидному господину.— Наш немецкий народ — это правда, есть очень высокообразованный народ; но наш русский народ — тоже очень умный народ.— Шульц поднял кулак и произнес: — Шустрый народ, понимаете, что называется шустрый? Здравый смысл, здравый смысл, вот чем мы богаты!

    — Ну да; ну позвольте: теперь будем говорить Петербург.— Немец оглянулся по сторонам и, видя, что последняя из дам, Ида Ивановна, ушла во внутренние апартаменты, добавил: — Женитьбом пренебрегают, а каждый, как это говорится, имеет своя сбока прибо́ка. Чем это кончится? Это как совсем Париж.

    — «Сбоку припека» говорится,— поправил Фридрих Фридрихович и продолжал в другом тоне: — Ну, только тут надо соображать, какие тут есть обстоятельства. Это нельзя не соображать.

    — Это совсем не отвисит от обстоятельствов,— отвечал, махнув рукою, немец.

    — То есть, положим, по-русски говорится не зависит, а не «не отвисит», ну, уж пусть будет по-вашему: от чего же это, по-вашему, отвисит?

    — От свой карахтер.

    — Гм!.. Нет-с, этак рассуждать нельзя.

    — Это верно так, что от карахтер. Вот будем говорить, чиновник — у него маленькие обстоятельства, а он женится; немецкий всякий женится; полковой офицер женится, а прочий такой и с хороший обстоятельство, а не женится. Наш немецкий художник женится, а русский художник не женится.

    — Это камушек в ваш огород,— сказал Шульц, трогая Истомина за руку.

    Истомин молча приподнял голову, спросил: «что?» — и хлебнул из непочатого стакана.

    — Художник-с,— начал Фридрих Фридрихович, не отвечая Истомину и касаясь теперь руки солидного гостя,— совсем особое дело. Художник, поэт, литератор, музыкант — это совсем не фамилийные люди. Это совсем, совсем не фамилийные люди! Им нужно... это... впечатление, а не то, что нам с вами. У нас с вами, батюшка мой, что жена-то? копилка, копилка. Ну, а их одна вдохновляет так, другая — иначе, их дело такое, а не то что по-нашему: сидеть да женины ноги греть. Это совсем не то, что мы с вами: им жен не нужно.

    — То есть нам жен нет, может быть вы хотите сказать,— вмешался тихо Истомин.— Нам нет жен; еще не выросли они на нашу долю, любезный Фридрих Фридрихович.

    — Чужие на вашу долю выросли, ха-ха-ха!— Шульц так и раскатился.

    — Чужие! то-то вот вы заливаетесь, а вместо того лучше путем-то скажите-ка, где эти женщины для нас, пролетариев? Не вы ли вашу Кларочку так воспитываете?

    И очень, батюшка, Роман Прокофьич, и очень, государь мой, и очень.

    — Ну, как же!

    — Да-с, да; а вы вот скажите, бывали ли... есть ли, наконец, у художников идеалы-то простые? Можете ли вы себе представить, какую бы вы себе хотели жену?

    — Могу-с и представляю.

    — Кто это, например?

    — Анна Денман.

    — Что сие такое за Денман?

    — Денман?.. Денман... это сие, которое ни за какие коврижки не покупается, Фридрих Фридрихович. Денман — это англичанка, жена скульптора, Джона Флаксмана. А хотите знать, что она сделала? И это расскажу вам. Когда Флаксман женился на ней, ему сказал приятель: «Вы, Флаксман, теперь погибли для искусства».— «Анна, я теперь погиб для искусства?» — говорил, придя домой, Флаксман. «Что случилось с тобою? Кто это сделал?» — встревожилась Денман. «Это случилось в церкви,— отвечал Флаксман,— и сделала это Анна Денман», и все ей рассказал. «Анна Денман не погубит таланта»,— отвечала жена и повезла Флаксмана в Рим, во Флоренцию; она одушевляла его; терпела с ним всякую нужду; она сама сделалась художником и вдохновила мужа создать великую статую великого Данте — Данте, которого тоже вела женщина, его бессмертная Беатриче. Понимаете, благодетель мой Фридрих Фридрихович! что для художника возможна подруга, очень возможна; да понимаете ли, какая подруга для него возможна?.. Пусть ваша Клара будет Анною Денман.

    — О! очень пусть; очень.

    — Ну, вот тогда и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во всеуслышание, что «жена не помеха искусству». Только ведь, батюшка Фридрих Фридрихович, кто хочет взростить такое чистое дитя, тот не спрашивает дочку: «Кларенька, какой тебе, душечка, дом купить?», а учит ее щенка слепого жалеть, мышку, цыпленка; любить не палаты каменные, а лужицу, что после дождя становится.

    — А что ж, я был бы очень рад.

    — Э, полноте-ка, пожалуйста! Ну на что вам все это в вашей дочери? Что мы в самом деле такое, все-то какие есть искусники? Ведь уж как вы там хотите, а ваша лисья шуба вам милей Шекспира?.. что? Ей-богу, правда! Не думаете ли вы взаправду, что мы какая-то соль земли? напротив, вы и сами того убеждения, что мы так, что-то этакое, назначенное для вашего развлечения, какие-то этакие брелоки, что ли, к вашей цепочке. Ведь так? Вот этакой меховщик Кун, что ли, который вам шубы шьет, какой-нибудь Никита Селиванович, который своим братом-скотом торгует; банкиры, спекулянты пенькового буяна, да что-нибудь еще в этом роде — вот это люди!

    Они действительно дела делают, которые все сейчас можно привесть в копейки,— они, значит, и нужны, а мы... да в самом деле, пусть черт сам разберет, на что мы?— Ни богу свечка, ни черту ожег.

    — Черта не поминай! черта, братец, не поминай! от этого, мужик говорил, худо бывает. Лучше богу помолись, так он тебе и жену даст,— умилительно фамильярничал Фридрих Фридрихович.

    — Да; вы небось молитесь!

    — А то как бы вы думали?

    — Ну, вам и книги в руки.— За это же бог и дал вам Берту Ивановну...

    — Копилку свою.

    — Да, копилку, и очень красивая копилка; и у вас всегда все пуговицы к рубашкам пришиты, и вы можете спать всегда у белого плечика.— Чудесно!! И всему этому так и быть следует, голубчик. У Берты Ивановны Шульц есть дом — полная чаша; у Берты Ивановны Шульц — сундуки и комоды ломятся от уборов и нарядов; у Берты Ивановны Шульц — муж, нежнейший Фридрих, который много что скажет: «Эй, Берта Ивановна, смотрите, как бы мы с вами не поссорились!» Берта Ивановна вся куплена.

    Шульц самодовольно улыбнулся.

    — Что, угадал ведь я?— продолжал Истомин.— А в будущем у нее и состояние, и почет, и детская любовь, и общее уважение,— так чего же ей бояться или печалиться, и как ей не целовать вас сладко! Не так ли-с?

    Шульц с улыбкой качнул головой и проговорил:

    — Ну, рассуждайте, рассуждайте!

    — Да-с, так-с это, именно так-с,— продолжал Истомин.— И все это так именно потому, что сынове мира сего мудрейши сынов света суть, в своем роде. Праздник на вашей улице. Женщины, не наши одни русские женщины, а все почти женщины, в целом мире, везде они одной с вами религии — одному с вами золотому богу кланяются. Всегда они нас продадут за вас, будьте в этом благонадежны.

    — А с вами нас обманут?

    — Ну, ведь сердце, батюшка Фридрих Фридрихович, не щепка, а праздность, как вам должно быть из прописи известно, есть мать всех заблуждений и пороков. Да и то ведь, что ж обманет... какой там обман?.. пошалит, то есть, безделицу — только и всего. Не убудет же ее оттого, что кто-нибудь ее отметит своим минутным вниманием.

    — Ха-ха-ха — отметит! это пустяки называется!

    — Да, пожалуй что и в самом деле пустяки.

    — Ну, покорно вас благодарю.

    — Не за что еще пока,— отвечал небрежно Истомин и непосредственно начал: — Знаете, Фридрих Фридрихович, в человеческой породе бабы-то, воля ваша, должно быть смысленнее самцов.

    — Право!

    — Право-с.— Вы вон-с изволите говорить, «что нам все нужно разнообразие». Правда? Ведь вы именно это думали: разнообразие, и даже разнообразие именно, в самом узком значении?

    — Н-ну... — начал было Шульц.

    — Нет, позвольте!— перебил его Истомин.— Я очень устал, и мне говорить не хочется; но уж не знаю, зачем-то, однако, я нахожу нужным заплатить вам за откровенность откровенностью. Вы и вот все такие хорошие люди, как вы (само собою, в искренность этих слов вы верите),— так все такие-то вот люди наши злейшие враги и предатели. Да-с, предатели. Привечая и лаская нас, первые вы стараетесь гадить нам всеми возможными средствами и преимущественно гадить у женщин. Вы им представляете нас чудаками, химеристами, потому только, что мы на вас не похожи, и потому, что вам выгодно делать нас шутами. «Точно, мол, душечка, он интересен — приятно быть с ним вместе; но а представь-ка ты, что бы с тобой было, если бы ты была его, а не моя?» Это все очень умно с вашей стороны, только очень толсто, не хитро. Женщины вообще ведь по натуре и не очень доверчивы, и не очень робки, и совсем не так целомудренны, как практичны. Запугать вы их нами не запугаете, а любопытство их раздразнить — раздразните,— вот вам и рога за ваши старания.

    — Чужеядны вы, господа.

    — Да, птицы небесные! не жнем, не сеем, а живы; но дело-то все не в том! А зачем вы, под видом дружбы и доброжелательства, мараете нашу репутацию? зачем вы нас унижаете, возвышая как будто нас над целою толпою? Почем вы знаете, что мы не любим, да и любить не можем? А может быть, нам некого скорей любить? Натурщиц полногрудых, что ли? или купчих шестипудовых? или кисейных барышень? чиновниц, и день и ночь мечтающих о шляпках? иль этих Мессалин сластолюбивых? Кого ж? кого, по-вашему, я должен полюбить? Молчите? Слава богу! А вы теперь скажите, или намекните, или так хоть в ту сторону кивните пальцем, где, по вашим соображениям, находится женщина, не ваша женщина, а наша, которой мила жизнь наша, а не ваша: женщина, которая мне обещала бы поддержку на борьбу со всякою бедою, которая бы принесла хоть каплю масла для той искры, которая меня одушевляет! Ваши женщины! Бог с ними совсем! Прийти тайком, соорудить рога оленьи мужу — они готовы; но чтоб с нами наше горе черпать, нужде в глаза смеяться, любить мой труд, мою работу... Нет! Она скорей убьет все искорки таланта, а не раздует, не освежит его и не согреет. «Вот, скажет, Фридрих Фридрихович — вот муж примерный! Жена его спит на лебяжьем пуху; купается в розовом масле, а ты... », да и пойдет меня... мою свободу, мою свободу; будет мне в моих глазах же гадить! Станет упрекать меня за то, что я пренебрегаю так какой-то вовсе мне не нужной чепухою; станет равнять меня с купцом или с казнокрадом!.. Да нет, оставьте, господа, вы говорить о нас, попорченных и сумасбродных людях! Кого вы называете любовницами нашими?.. Да разве в самом деле есть, что ли, женщины, способные любить? Не верьте, не верьте, батюшка Фридрих Фридрихович! Никто нас не любит. Просто соскучатся с благоразумными мужьями, да пошалят; а где там им, грешным, любить!

    Истомин нетерпеливо качнул головою и произнес:

    — Баловницы они, а не любовницы,— и опять рас крыл том Пушкина.

    — Ну да,— заговорил Фридрих Фридрихович,— женщины... того... Они, конечно... мало еще всему этому сочувствуют; но ведь если все станут сочувствовать, то...

    — Что такое все? что все?— нервно перебил его Истомин.

    Шульц снова просыпал кое-как свою фразу.

    — Все! все!— тихо и снисходительно повторил художник.— Да вы хоть вот это б прочитали,— продолжал он, глядя в раскрытую страницу на «Моцарте и Сальери»,— что если б все так чувствовали, тогда б не мог

    И мир существовать; никто б не стал
    Заботиться о нуждах низкой жизни,
    Все б предались свободному искусству!
    Нас мало, избранных счастливцев праздных,
    Пренебрегающих презренной пользой,
    Единого прекрасного жрецов.
    Не правда ль? Но я нынче нездоров:
    Мне что-то тяжело; пойду засну.
    Прощайте.

    И прощайте, и это тут написано?— спросил Шульц.

    — Вот, представьте себе, и это здесь написано,— отвечал Истомин, пожимая всем руки и торопливо выходя из залы.

    Только что мы с ним переступили в темный магазин, как Истомин нервно вздрогнул, схватил меня за плечо и, тихо вскрикнув: «Кто это?» — вдруг остановился. От серого пятна, которым обозначалось окно, медленно отделилась и, сделав несколько шагов, стала миниатюрная фигура.

    — Марья Ивановна! это вы?— спросил Истомин.

    Фигура ничего не ответила, но тронулась тихо вдоль стены к двери, как китайская тень. Это была Маша. Истомин взял ее за руку и крепко поцеловал в ладонь.

    Когда я пожал руку Мани, рука эта была холодна как лед, и в тихом «прощайте», которое выронила мне Маня, было что-то болезненное, как далекий крик подстреленной птицы.

    Долго я проворочался, придя домой, на моей постели и не мог уснуть до света. Все смущал меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого прощайте и тысячу раз хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он, прощаясь, поцеловал Манину руку, и поцеловал ее как-то странно — в ладонь. Утром я опять думал об этом, и все мне было что-то такое очень невесело.

    Часу в двенадцатом на другой день зашел ко мне Фридрих Фридрихович.

    — Долго,— спрашиваю,— вы еще посидели после нас?

    — А нет,— говорит.— Вдруг, как этот наш раздраженный маэстро ушел, мы все раззевались и пошли.

    Опять мне это не понравилось. Значит, с выходом Истомина, на его словах оборвалась и речь человеческая. Хорошо, говорят, тому, за кем остается последнее слово в беседе!

    А Фридрих Фридрихович, черт его знает, со вчерашнего похмелья что ли, вдруг начинает мне шутя сообщать, что Берта Ивановна дома его порядочно выпудрила за то, что он заставлял ее целоваться с Истоминым. «Говорит, просто, говорит, как удав, так и впивается. Если б, говорит, ты не стоял возле меня, так я бы, кажется, не знала, что с собой делать?»

    — А вечером же, глядите, не забудьте, приходите на полоскание зуб.

    Что-то ужасно мне не хотелось, но, однако, обещал, что приду.

    — И удава тащите.

    Я обещал и это; но удав не пошел.

    — Черт с ним совсем,— сказал он, когда я передал ему Шульцево приглашение и рассказывал, как тот усердно его просит.

    Истомин наотрез отказался и, усевшись за пианино, начал что-то без толку напевать и наигрывать.

    Я ушел один.

    Полоскание зуб совсем не задалось: сам Шульц встал после сна невеселый, мне тоже не хотелось ни пить, ни говорить; Берте Ивановне, очевидно, хотелось спать, а Ида с Маней пришли на минутку и скоро стали снова прощаться. Я встал и пошел вслед за ними. Шульц и не удерживал; он сам светил нам, пока мы надевали свои шубы, зевал и, закрывая рукою рот, говорил:

    — А тому удаву скажите, что это не по-приятельски. Я ему за это, как придет, стакан рейнвейну за шиворот вылью.

    — Кто это «удав»?— спросила, идучи дорогою, тихо Ида.

    Я говорю:

    — Истомин.

    — Уж и правда.

    — Что это?

    — Удав.

    — Он вам не нравится?

    — Не нравится.

    Ида сделала гримасу.

    — А за что, смею спросить?

    — Он духов вызывает.

    — Как это,— говорю,— духов?

    — А так... привидений. Те лучше, которые вокруг себя живых людей терпят.

    Ну, думаю себе, удав, удав! И сел этот удав в моем воображении около Мани, и пошел он обвиваться около нее крепкими кольцами, пошел смотреть ей в очи и сосать ее беленькую ладонь.

    1 Я уже знаю (нем.).

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26 27
    Примечания
    © 2000- NIV