• Приглашаем посетить наш сайт
    Достоевский (dostoevskiy.niv.ru)
  • Обойденные. Часть 2. Глава 6.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18 19
    Эпилог
    Примечания

    Глава шестая

    ВСЕ ОБСТОИТ БЛАГОПОЛУЧНО

    Путешественники наши пробыли в Варшаве пять дней и написали Анне Михайловне два длинных письма. На шестой день панна Свентоховская проводила их на железную дорогу. Усаживая Дашу в вагон, она шепнула ей несколько слов, на которые та отвечала гримаскою. Дорогою Даша первый день чувствовала себя несколько слабою. Закачало ее, и потому Долинский решился вовсе не везти ее ночами. Но на другой день Даше было гораздо лучше, и она хохотала над Долинским, представляя, какое у него длинное лицо бывает, когда она охнет.

    - Смотрите, Нестор Игнатьич,- говорила она,- чтоб в самом деле не вышло на слова пани Свентоховской. В самом деле, как она говорит, "небеспечно" вам, кажется, разгуливаться со мной по белу свету. Чего доброго, влюбитесь вы в меня. В два-то года, живя вместе, вы меня не рассмотрели хорошенько, а теперь вот делать вам нечего, со скуки как раз злой недуг приключится. Вот анекдот-то выйдет! Хоть со света бежи тогда.

    - Что вы выдумываете, Дорушка!

    - А что ж! Все под богом ходим. Разве уж в меня и влюбиться нельзя?

    - Какая вы хорошенькая! - смеясь, воскликнул Долинский.

    - Вот то-то и оно! В Варшаве, в царстве женской красоты таковою признана.

    - А кстати, Дора, я и забыл вас спросить: как вам понравилась Варшава?

    - Очень хороший, типический город.

    - А варшавяне?

    - Мужчины или женщины?

    - Те и другие?

    - Одним словом на это отвечать нельзя.

    - Ну, можете двумя словами.

    - В поляках мне одно только нравится, а в польках одно только не нравится.

    - Значит, в мужчинах вы заметили только одну добродетель, а в женщинах только один порок?

    - Не то совсем. Мужчины почти точно такие же, как и наши; даже у этих легкости этой ненавистной, пожалуй, как будто, еще и больше - это мне противно; но они вот чем умнее: они за одним другого не забывают.

    - Как это, Дорушка?

    - А так! У них пению время, а молитве час. Они не требуют, чтоб люди уродами поделались за то, что их матери не в тот, а в другой год родили. У них божие идет богови, а кесарево кесареви. Они и живут, и думают, и любят, и не надоедают своим женщинам одною докучною фразою. Мне, вы знаете, смерть надоели эти наши ораторы! Все чувства боятся! Сердчишек не дал бог, а они еще мечами картонными отмахиваются. Любовь и привязанность будто чему-нибудь хорошему могут мешать? Будто любовь чему-нибудь мешает.

    Даша разгорячилась.

    - Шуты святочные! - сказала она с презрением и стала смотреть в окошко вагона.

    - Ну, а о женщинах-то польских что же вы, Даша, расскажете?

    Даша обернулась с веселой улыбкой.

    - Прелесть! Я не знаю, где у вас царь в голове был, Долинский?

    - Когда?

    - Когда вы черт знает как обрешетились. Долинский ничего не отвечал, и по лицу его пробежала тучка. Даша поняла, что она тронула больную рану Долинского. Она тронула его пальчиком по губам и сказала:

    - У-у, бука! Стыдно дуться! Городничий поедет и губы отдавит.

    Долинский вздохнул.

    - А знаете же, что я одно только невзлюбила в польках? - заговаривала Дора.

    - Что? - спросил в свою очередь Долинский, проведя рукою по лбу.

    - Отгадайте!

    - Бог вас знает, Дорушка! - отвечал Долинский, все еще не вошедший в свою тарелку.

    - Ну, отгадайте!

    - Да, право, не знаю.

    Даша нагнулась, и, пристально посмотрев в глаза Долинского, спросила:

    - Вы, кажется, все еще дуетесь?

    - Нет, за что же?

    - То-то. Видели вы, как поляки лошадей запрягают?

    - Видел.

    - Ну, как?

    - В шоры.

    - Нет, вот тут на голову - как это называется?

    Даша приложила ладони к своим вискам.

    - Наглазники.

    - Ну, да, наглазники. Вот эти самые наглазники есть у польских женщин. По дороге они идут хорошо, а в сторону ничего не видят. Или одна крайность, или другая чрезвычайность.

    - Как это, Дорушка?

    - А так: или строгость, или уж распущенность, есть своеволие, а между тем свободы честной нет.

    - А у наших есть?

    - Ну, как же равнять! - отвечала, качая головкой, Дора.

    - Способнее, полагаете, наши к честной свободе-то?

    - Еще бы! Как их можно и сравнивать в этом отношении! У наших, действительно, смелость; наши женщины - хорошие женщины; они, действительно, хотят быть честно свободными.

    - Да много ли их?

    - Разумеется, немного пока; а погодите, я уверена, что с нашими женщинами будет жить легче, чем со всякими другими. Ведь неплохо и теперь живется с ними? - добавила она, улыбаясь.

    - Хорошо, Дорушка,- отвечал спокойно Долинский.

    - А что, кого вспомнили? Долинский улыбнулся и отвечал:

    - Какая вы наблюдательная, Дора!

    - А вы это только теперь заметили?

    - Только теперь.

    - Ну, да! Ведь я недаром говорила, что в два года вы меня хорошенько не рассмотрели!

    Даша помолчала, вздохнула и проговорила:

    - Что-то она теперь поделывает?

    На другой день, по приезде в Ниццу, Долинский оставил Дашу в гостинице, а сам до изнеможения бегал, отыскивая квартиру. Задача была немалая. Даша хотела жить как можно дальше от людных улиц и как можно ближе к морю. Она хотела иметь комнату в нижнем этаже, с окнами в сад, невысоко и недорого.

    После долгих поисков, наконец, нашлась такая квартира у старой француженки, m-me Бюжар. Это были три комнатки в маленьком флигельке, с окнами, выходящими на уединенный садик. M-me Бюжар, старушка с очень Добродушным лицом, взялась приносить постояльцам обед и два раза в день навещать их и исполнять все, что будет нужно для больной русской синьоры. Сама старушка, вместе с двумя желтенькими курочками и черным голландским петухом, жила в крошечной комнатке в другою флигельке, выходившем в тот же садик. Квартира очень понравилась Даше, и вечером того же дня они в нее переехали. Даша заняла большую комнату с двумя большими окнами, а Долинский поместился в маленьком кабинетике. Кроме того, у них было нечто вроде зальца, разделявшего собою их комнаты. На другой день Долинский пригласил лучшего доктора, который осмотрел больную и с покойным видом объявил, что она вовсе не в таком положении, как им кажется. Сделав необходимые гигиенические наставления Доре, доктор уехал, обещав навещать ее через два дня в третий. M-me Бюжар оказалась драгоценным существом. Она услуживала синьоре Доре с искренним радушием и со всегдашней французской веселостью. Впрочем, Даша и мало требовала услуг. Утром она открывала окошечко и кричала: "m-me Бюжар!" Из другого окна ей весело откликались словом: "Signora Dorra!" и старуха, переваливаясь, бежала и помогала ей сделать что нужно. Утром старуха убирала их комнаты да приносила обед. Больше Долинский и Даша ничего не требовали, и старуха очень полюбила своих тихих и непривередливых жильцов. Жизнь началась очень приятная. Долинский отдыхал после срочной работы и трудился только тогда, когда ему хотелось, а Даша поправлялась не по дням, а по часам, и опять стала делаться той же обворожительной, розовой ундиной, какою она была до своей несчастной болезни. Только алые пятна все еще не сходили с ее нежных щечек. Днем Долинский читал Даше вслух или работал. Он написал другую повесть и совсем приготовлял ее к отсылке в Россию. Писанная на свободе повесть была очень удачна. Даша хорошо знала эту повесть. Она знала, что автор часто говорит в ней о самом себе и о людях, помявших его в своих перчатках. Она заставляла Долинского по несколько раз повторять ей некоторые места и часто над многими крепко и долго задумывалась.

    Часть 1: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17
    Часть 2: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    Часть 3: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18 19
    Эпилог
    Примечания
    © 2000- NIV