• Приглашаем посетить наш сайт
    Андреев (andreev.lit-info.ru)
  • Несмертельный Голован. Глава 11.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Мне было около семи лет, когда мы оставили Орел и переехали на постоянное житье в деревню. С тех пор я уже не видал Голована. Потом наступило время учиться, и оригинальный мужик с большой головою пропал у меня из вида. И слышал я о нем только раз, во время «большого пожара». Тогда погибло не только много строений и движимости, но сгорело и много людей — в числе последних называли Голована. Рассказывали, что он упал в какую-то яму, которой не видно было под пеплом, и «сварился». О семейных, которые его пережили, я не справлялся. После этого я вскоре уехал в Киев и побывал в родимые места уже через десять лет. Было новое царствование, начинались новые порядки; веяло радостной свежестью,— ожидали освобождения крестьян и даже поговаривали уже о гласном судопроизводстве. Все новое: сердца горели. Непримиримых еще не было, но уже обозначались нетерпеливцы и выжидатели.

    На пути к бабушке я остановился на несколько дней в Орле, где тогда служил совестным судьею мой дядя, который оставил по себе память честного человека. Он имел много прекрасных сторон, внушавших к нему почтение даже в тех людях, которые не разделяли его взглядов и симпатий: он был в молодости щеголь, гусар, потом садовод и художник-дилетант с замечательными способностями; благородный, прямой, дворянин, и «дворянин аu

    bout des ongles».1 Понимая по-своему обязательство этого звания, он, разумеется, покорствовал новизне, но желал критически относиться к эмансипации и представлял из себя охранителя. Эмансипации хотел только такой, как в Остзейском крае. Молодых людей он привечал и ласкал, но их вера, что спасение находится в правильном движении вперед, а не назад,— казалась ему ошибкой. Дядя любил меня и знал, что я его люблю и уважаю, но во мнениях об эмансипации и других тогдашних вопросах мы с ним не сходились. В Орле он делал из меня по этому поводу очистительную жертву, и хотя я тщательно старался избегать этих разговоров, однако он на них направлял и очень любил меня «поражать».

    Дяде всего более нравилось подводить меня к казусам, в которых его судейская практика обнаруживала «народную глупость».

    Помню роскошный, теплый вечер, который мы провели с дядею в орловском «губернаторском» саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно утомившим меня спором о свойствах и качествах русского народа. Я несправедливо утверждал, что народ очень умен, а дядя, может быть еще несправедливее, настаивал, что народ очень глуп, что он совершенно не имеет понятий о законе, о собственности и вообще народ азият, который может удивить кого угодно своею дикостью.

    — И вот,— говорит,— тебе, милостивый государь, подтверждение: если память твоя сохранила ситуацию города, то ты должен помнить, что у нас есть буераки, слободы и слободки, которые черт знает кто межевал и кому отводил под постройки. Все это в несколько приемов убрал огонь, и на месте старых лачуг построились такие же новые, а теперь никто не может узнать, кто здесь по какому праву сидит?

    Дело было в том, что, когда отдохнувший от пожаров город стал устраиваться и некоторые люди стали покупать участки в кварталах за церковью Василия Великого, оказалось, что у продавцов не только не было никаких документов, но что и сами эти владельцы и их предки считали всякие документы совершенно лишними. Домик и местишко до этой поры переходили из рук в руки без всякого заявления властям и без всяких даней и пошлин в казну, а все это, говорят, писалось у них в какую-то «китрать», но «китрать» эта в один из бесчисленных пожаров сгорела, и тот, кто вел ее,— умер; а с тем и все следы их владенных прав покончились. Правда, что никаких споров по праву владения не было, но все это не имело законной силы, а держалось на том, что если Протасов говорит, что его отец купил домишко от покойного деда Тарасовых, то Тарасовы не оспаривали владенных прав Протасовых; но как теперь требовались права, то прав нет, и совестному судье воочию предлежало решать вопрос: преступление ли вызвало закон или закон создал преступление?

    — А зачем всё это они так делали?— говорил дядя.— Потому-с, что это не обыкновенный народ, для которого хороши и нужны обеспечивающие право государственные учреждения, а это номады, орда, осевшая, но еще сама себя не сознающая.

    С тем мы заснули, выспались,— рано утром я сходил на Орлик, выкупался, посмотрел на старые места, вспомнил Голованов домик и, возвращаясь, нахожу дядю в беседе с тремя неизвестными мне «милостивыми государями». Все они были купеческой конструкции — двое сердовые в сюртуках с крючками, а один совершенно белый, в ситцевой рубахе навыпуск, в чуйке и в крестьянской шляпе «гречником».

    Дядя показал мне на них рукою и говорит:

    — Вот это иллюстрация ко вчерашнему сюжету. Эти господа рассказывают мне свое дело: войди в наше совещание.

    Затем он обратился к предстоящим с очевидною для меня, но для них, конечно, с непонятною шуткою и добавил:

    — Это мой родственник, молодой прокурор из Киева,— к министру в Петербург едет и может ему объяснить ваше дело.

    Те поклонились.

    — Из них,— видишь ли,— продолжал дядя,— вот этот, господин Протасов, желает купить дом и место вот этого, Тарасова; но у Тарасова нет никаких бумаг. Понимаешь: никаких! Он только помнит, что его отец купил домик у Власова, а вот этот, третий,— есть сын господина Власова, ему, как видишь, тоже уже немало лет.

    — Семьдесят,— коротко заметил старик.

    — Да, семьдесят, и у него тоже нет и не было никаких бумаг.

    — Никогда не было,— опять вставил старик.

    — Он пришел удостоверить, что это так именно было и что он ни в какие права не вступается.

    — Не вступаемся — отцы продали.

    — Да; но кто его «отцам» продал — тех уже нет.

    — Нет; они за веру на Кавказ усланы.

    — Их можно разыскать,— сказал я.

    — Нечего искать, там им вода нехороша,— воды не снесли,— все покончились.

    — Как же вы,— говорю,— это так странно поступали?

    — Поступали, как мощно было. Приказный был лют, даней с малых дворов давать было нечего, а была у Ивана Ивановича китрать, в нее и писали. А допреж его, еще не за моей памяти, Гапеев купец был, у него была китрать, а после всех Головану китрать дали, а Голован в поганой яме сварился, и китрати сгорели.

    — Это Голован, выходит, был у вас что-то вроде нотариуса?— спросил дядя (который не был орловским старожилом).

    Старик улыбнулся и тихо молвил:

    — Из-за чего же мотариус!— Голован был справедливый человек.

    — Как же ему все так и верили?

    — А как такому человеку не верить: он свою плоть за людей с живых костей резал.

    — Вот и легенда!— тихо молвил дядя, но старик вслушался и отвечал:

    — Нет, сударь, Голован не лыгенда, а правда, и память его будь с похвалою.

    Дядя пошутил: и с путаницей. И он не знал, как он этим верно отвечал на всю массу воспрянувших во мне в это время воспоминаний, к которым при тогдашнем моем любопытстве мне страстно хотелось подыскать ключ.

    А ключ ждал меня, сохраняясь у моей бабушки.

    1 До кончика ногтей (франц.).

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    Примечания
    © 2000- NIV