• Приглашаем посетить наш сайт
    Тургенев (turgenev.lit-info.ru)
  • На ножах. Часть 2. Глава 12.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 2, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"

    Глава двенадцатая.

    Горданов спотыкается на ровном месте

    Павел Николаевич Горданов нимало не лгал ни себе, ни людям, что он имел оригинальный и верный план быстрого и громадного обогащения. У него действительно был такой план, и в ту минуту, до которой доведена наша история, Горданов действительно был уже близок к его осуществлению. Этот достойный всеобщего внимания план, тщательно скрываемый от всех и от каждого гениальным в своем роде Павлом Николаевичем, должен быть принят и читателями до некоторого времени на веру. Впрочем, личный характер солидного и дальнозоркого Горданова, вероятно, сделает такое доверие со стороны читателя не особенно трудным, Горданов не мог увлекаться мыслями вздорными и несбыточными, и он действительно имел секрет, который был не чета всем до сих пор распубликованным секретам нажить миллион трудами да бережливостью. Гордановский рецепт совсем иного свойства: по быстроте и верности его действия несомненно должен удивить всех и, конечно, удивит, когда с развитием нашей истории он перестанет быть секретом для мира и сделается общим достоянием.

    У Павла Николаевича теперь, как мы видели, дело шло о получении в свои руки "каких-нибудь несчастных двадцати пяти или тридцати тысяч", и он уже был близок к обладанию этим основным капиталом, из которого в полгода должны были народиться у него миллионы.

    Все, что Горданов говорил Висленеву насчет своей готовности возить на себе своих собственных лошадей, если б они платили, все это была сущая правда. Два года женатой жизни Висленева Горданов провел в неусыпнейших трудах, таская на себе скотов, гораздо менее благородных, чем его кони. Два года тому назад, когда он, только слегка наметив свой план, бросил службу и приехал в Петербург, у него не было ничего, кроме небольшого, заложенного и перезаложенного хуторка, не имеющего уже никакой цены, да двух-трех тысяч наличности, собранной на службе из жалованья и наград, которые он получал, благодаря его усердию, рачительности и талантам. Продав Алине и Кишенскому Висленева, он получил за него девять тысяч рублей, итого, всего имел около одиннадцати тысяч. Для того чтобы начать операцию с миллионами, ему недоставало гораздо более того, что он имел, а время было дорого, надо было наживать быстро, и притом нельзя было дозволять себе никакого риска. Вследствие этого Павел Николаевич не предпринял никаких афер: он не искал концессий и не играл бумагами, а просто сделался компаньоном Алины по кассе ссуд. Кишенский, занятый литературой, которая служила ему для поддержки одних концессионеров и компаний и для подрыва и унижения других, уже по ссудной кассе мало занимался: ею теперь вполне самостоятельно заправляла жена Висленева, и ей-то такой компаньон и сотоварищ, как Горданов, был вполне находкой. Они жили по польской пословице: любяся как братья и считаясь как жиды, и таким образом Павел Николаевич, занимаясь ростовщичеством и маскируя это ремесло светским образом жизни и постоянным вращательством в среде капиталистов второй и даже первой руки, к концу второго года увеличил свой капитал рубль на рубль. Он теперь имел на свой пай почти как раз столько, сколько ему было нужно, и уже собирался выступить из товарищества. Это как раз совпало с только что рассказанными происшествиями с Висленевым, и вслед за тем, как Горданову удалось уладить кое-как висленевские отношения с его женой, он и сам приступил к разверстке своих дел с нею. Мирный вечер, которым заключалась компанейская ростовщичья деятельность Горданова с Алиной, застал их вдвоем, тщательно со всех сторон запертыми в квартире Љ 8. Они проверили все свои книги и счеты; вычислили барыши, расчислили их по сумме оборотных капиталов того и другого, и сделали вывод, по которому на долю Павла Николаевича теперь падало тридцать две тысячи чистогана. Это было даже более того, что Горданову было нужно для таинственной и верной операции; оставалось только завтра разменять бумаги и раскланяться.

    Горданов был очень доволен и томился только нетерпением: он снова чувствовал душевный зуд и плохо смотрел вокруг. Впрочем, вокруг его ничего собственно и не происходило. Когда он с Алиной покончил счеты, приехал домой Кишенский: он привез большой астраханский арбуз и в самом веселом расположении духа рассказывал, какую штуку проделала Данка с Ципри-Кипри. Штука в самом деле была преинтересная: Ципри-Кипри закупила у Данкиного мужа на сроки двадцать каких-то акций, употребив на это весь капитал, нажитый ею с мужем от своего увеселительного заведения. Акции падали, и пали ужасно; муж Ципри-Кипри хотел отказаться от своей покупки, предоставляя Данкиному мужу любоваться его покупной запиской. Дело стало было на ножи, но жены игроков, старые подруги, взялись все уладить и уладили: Данка уговорила Ципри-Кипри доплатить, без ведома мужа, всю убыточную разницу с тем, что после, когда таким образом будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри, Данка склонит своего мужа оказать еще больший кредит самой Ципри-Кипри, и тогда Данка сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они сами, две женщины, поведут дело без мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут мужа Данки. Ципри-Кипри послушалась и внесла Данкиному мужу всю разницу, что равнялось всему капиталу ее мужа, а теперь муж ее выгнал за это вон, и когда Ципри-Кипри явилась к Данке, то Данка тоже выгнала ее вон и отреклась, чтоб она с ней когда-нибудь о чем-нибудь подобном говорила.

    - Это ловко! - воскликнул Кишенский, закончив свой рассказ, и добавил, что неприятно лишь одно, что Ципри-Кипри ведет себя ужасною девчонкой и бегает по редакциям, прося напечатать длиннейшую статью, в которой обличает и Данку, и многих других. - Я говорил ей, - добавил он, - что это не? годится, что ведь все это свежая рана, которой нельзя шевелить, но она отвечала: "Пусть!" - и побежала еще куда-то.

    - А все это отчего? - сказал, кушая арбуз, Горданов, - все это оттого, что давят человека вдосталь, как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это никогда ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы было опять кого стричь.

    Кишенский согласился.

    - Вон наш плакутка теперь, видите, преспокоен, - продолжал Горданов, намекая на Висленева. - Даже ухаживает издали за Алиной Дмитриевной, и все, бедняк, лепечет мне про его знакомого актера Бабиневича, которого его законная жена наконец приласкала, разойдясь со своим князем.

    - И опять его прогонит, когда найдет себе графа, - сухо поставил Кишенский.

    - А ты, кажется, ревнуешь? Алина Дмитриевна! Я говорю, Тиша-то вас. уже, кажется, ревнует к вашему мужу?

    - Допросите его, пожалуйста, хорошенько. Мне тоже кажется что-то в этом роде, - отвечала, слегка улыбаясь и позируя своим стройным станом, Алина. - А между тем я вам скажу, господа, что уж мне пора и домой, в Павловск: я здесь и не обедала, да и детей целый день не видала. Не приедете ли и вы к нам сегодня, Горданов?

    - Я?

    - Да, посидим часок на музыке и потом поужинаем.

    - Поздно будет, последний поезд уйдет.

    - Отчего? Теперь восемь часов, а мы поужинаем в одиннадцать, а последний поезд пойдет в половине двенадцатого; а если запоздаете, у Висленева, в его вигваме, в саду есть диван, - останьтесь у нас переночевать.

    - Вы так убедительно зовете, что...

    - Право, право: приезжайте, Горданов! Это даже необходимо: мы рассчитались приятельски, - разопьемте же вместе могарыч. Давайте слово, я вас жду и непременно хочу, чтобы вы сегодня провели вечер с нами.

    - Если вы непременно этого хотите, то будь по-вашему. Горданов дал Алине слово встретиться с нею и с Кишенским на вокзале железной дороги, и уехал к себе переодеваться по-дачному.

    - Ну, и к делу! - сказала Алина, замкнув за Гордановым дверь и быстро возвращаясь к Кишенскому в полуопустошенную квартиру.

    - Зачем ты его звала? - спросил Тихон Ларионович.

    - Так нужно, - отвечала Алина, и затем, вынув из несгораемого шкафа большой саквояж, туго набитый драгоценными вещами залогодателей, подала его Кишенскому и велела держать, а сама быстро обежала квартиру, взяла. еще несколько ценных вещей, оставшихся в небольшом количестве, свернула все это в шитую гарусную салфетку; собрала все бумаги с письменного стола Висленева, отнесла их в темную кладовую, запиравшуюся железною дверью, и разложила их по полкам.

    Затем она возвратилась в кабинет, где сидел Кишенский, и, сорвав толстый бумажный шнурок со шторы, начала его поспешно вытрепывать и мочить в полоскательной чашке.

    - Что ты это делаешь? - спросил ее в раздумье Кишенский.

    - А ты как думаешь, что я делаю?

    - У меня все в голове эта штука Данки и Ципри-Кипри. Это можно было и тебе в большем, и в гораздо большем размере разыграть с Гордановым.

    - То есть что же то такое: обобрать его наполовину?

    - Да.

    - Да, это бы хорошо.

    - Но время уже упущено, - вздохнул Кишенский.

    - Конечно, - уронила Алина, выжимая смоченный шнурок.

    - Эта Данка далеко пойдет.

    - И назад не воротится.

    - Отчего?

    - Не прячет концов. Держи-ка вот этот шнурок.

    - Да; но она нынче с барышом, а мы завтра платим, и еще какой куш платим!

    - Какой?

    - Сама знаешь.

    - Я знаю, что я ничего не заплачу. Подай спичку.

    - Что это будет? - полюбопытствовал Кишенский, подавая зажженную спичку.

    Алина поднесла конец шнурка к огню, и вытрепанные волокна бумаги быстро занялись тлеющим огнем.

    - Понял? - спросила Алина.

    - Алина! ты гениальна! - воскликнул Кишенский. - Он не получит ничего?

    - Этого мало: он не посмеет с нами расстаться, и его секрет будет мой.

    - А ты в него веришь?

    - Верю: Горданов на вздор не расположится.

    - Алинка!.. Ты черт!

    И Кишенский улыбнулся, схватил Алину за подбородок и вдруг засерьезничал и молча стал помогать Алине укладывать шнурок по всему краю полок, набитых сочинениями Иосафа Платоновича. Через час все эти пиротехнические затеи были окончены, шнурок с конца припален; железная дверь замкнута, и хозяин с хозяйкой уехали, строго-настрого наказав оставленной при квартире бедной немецкой женщине беречь все пуще глаза, а главное быть осторожною с огнем.

    Горданов сдержал свое слово и ожидал Кишенского и Алину в вокзале: он предупредительно усадил Алину в вагон и держал во всю дорогу на коленях ее саквояж. Висленев встретил их на длинной платформе в Павловске: он не выезжал отсюда в Петербург три дня, потому что писал в угоду жене большую статью об угнетении женщины, - статью, которою Алина несомненно очень интересовалась и во время сочинения которой Висленев беседовал со своею женой как наилучшие друзья, и даже более. Сегодня вечером Алина еще обещала "все обсудить" с мужем в его статье, и Висленев ждал ее в Павловске одну, - потому что она так ему говорила, что Кишенский останется по своим делам в городе, и оттого веселый Висленев, увидав Кишенского и Горданова, вдруг смутился и опечалился.

    Горданов сразу это заметил и, идя рядом с Висленевым, сказал ему:

    - Что ты дуешься как мышь на крупу? Ты этак только выдаешь и себя, и жену; будь покоен: я его буду занимать. Алина тоже утешила мужа.

    - В городе душно, и Тихон Ларионович не захотел оставаться, - сказала она, идучи под руку с мужем, - но я нарочно упросила сюда приехать Горданова: они будут заняты, а мы можем удалиться в парк и быть совершенно свободны от его докуки.

    Так все и сделалось.

    Оркестр играл превосходно: иллюминация задалась, как нельзя лучше; фонтан шумел, публика гуляла, пила, кушала. Ночь спустилась почти южная; в стороне за освещенною поляной была темень. По длинной галерее, где стояли чайные столики, пронеслась беглая весть, что в Петербурге пожар. Несколько лиц встали и в небольшой тревоге пошли, чтобы взглянуть на зарево, но зарева не было. Пожар, конечно, был ничтожный. Однако многие из вставших уже не возвращались, и у вагонов последнего поезда произошла значительная давка. Горданов с Кишенским долго бились, чтобы достать билет для Павла Николаевича, но наконец плюнули и отошли прочь, порицая порядки железной дороги и неумение публики держать себя с достоинством, а между тем прозвонил второй и третий звонок последнего поезда.

    - Я сяду без билета! - воскликнул Горданов и бросился к вагону, нов это время прозвучал третий звонок, локомотив визгнул и поезд покатил, рассыпая искры.

    Горданов остался на платформе, как рыба на сухом берегу.

    Он оглянулся вокруг и увидал себя среди незнакомых людей: это были дачники, провожавшие знакомых. Кишенского нигде не было видно.

    Фонари гасли, и поляна пред эстрадой и парк погружались в глубокую темень. Горданов зашел в вокзал, где сидели и допивали вино господа, решившиеся прогулять ночь напролет. Кишенского здесь тоже не было. Горданов выпил рюмку ананасного коньяку, зажег сигару и отправился в парк: нигде зги не было видно, и седой туман, как темный дух, лез из всех пор земли и проницал холодом ноги и колена.

    Парк был почти пуст, и лишь редко где мелькали романические пары, но и те сырость гнала по домам. Горданов повернул и пошел к даче Висленевых, но окна дома были темны, и горничная сидела на крыльце.

    - Тихон Ларионыч дома? - спросил Горданов.

    - Нет, их нет, - отвечала девушка.

    Горданов завернулся и снова пошел в парк, надеясь встретить Тихона Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос человек, как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и сказал:

    - Извините, я не видал, что вы одни.

    - Тихон Ларионыч! - позвал Горданов.

    - А? что? - отвечал Кишенский.

    - Что вы это носитесь по лесу?

    - Да помилуйте: где же они? А? вы их не видали - а! ведь с нею каналья Висленев! - и с этим Кишенский опять взмахнул палкой и бросился вперед.

    Они оба пробежали несколько аллей, прежде чем Кишенский, подскакивавший к каждой запоздавшей паре, вдруг ударил себя рукой по лбу и бросился домой.

    Иосаф Платонович и жена его были теперь дома: они сидели в маленькой дачной зальце и ели из одной общей стеклянной чаши простоквашу.

    Кишенский и Висленев окинули друг друга гордым оком и несытым сердцем. От Горданова это не скрылось, и он, уловив взгляд внутренне смеявшейся Алины, отвернулся, вышел на балкон и расхохотался. Алина открыла рояль, и: страстные звуки Шопена полились из-под ее рук по спящему воздуху.

    "Твердая рука, твердая! - думал Горданов, - что-то она это мастерит, что-то этим возьмет с Тишки?"

    - Препротивный дурак этот Иосафка! - сказал, неожиданно подойдя к Павлу Николаевичу, Кишенский.

    - Чем? Вы его просто ревнуете.

    - Вовсе не ревную, а просто он гадость человек, и его присутствие ее беспокоит, тревожит ее, а она пренервная-нервная, и все это на ней отражается.

    Когда Горданов, раздевшись, улегся на диване в крошечной закутке внутри сада, которую называли "вигвамом" и в которой был помещен Висленев. Иосаф Платонович, в свою очередь, соскочил с кровати и, подбежав к Горданову, заговорил:

    - А знаешь, Павлюкашка, я тебе скажу, брат, что в моей жене очень еще живы хорошие начала.

    - Ну еще бы! - отвечал Горданов.

    - Право, право так! Ты не знаешь, как она меня иногда занимает? Ты знаешь, есть люди, которые не любят конфет и ананасов, а любят изюм и пряники; есть люди, которые любят купить какую-нибудь испорченную, старую штучку и исправить ее, приспособить...

    - Говори, любезный друг, толковее, я тебя не понимаю.

    - То есть я хочу сказать, что есть такие люди, и что я... я тоже такой человек.

    - С чем тебя и поздравляю; впрочем, это теперь в моде дрянью интересоваться.

    - Нет, я люблю...

    - Я вижу, что любишь.

    - Я люблю воскресить... понимаешь, воззвать к жизни, и потому с тех пор, как эта женщина не скрывает от меня, что она тяготится своим прошедшим и... и...

    - И настоящим, что ли?

    - Да, и настоящим; поверь, она меня очень занимает, и я...

    - А она это сказала тебе, что она тяготится своим прошедшим и настоящим?

    - Нет, сказать она не сказала, но ведь это видно, и наконец же у меня есть глаза, и я понимаю женщину!

    - Ну, а со мной, брат, об этом не говори: я этими делами не занимался и ничего в них не смыслю.

    - Ах, Паша, неужто это правда? Неужто ты никогда, никогда не любил?

    - Никогда.

    - И никогда не полюбишь?

    - Никогда.

    - Почему, Павлюкан, дерево ты этакое? Почему?

    - Фу! как ты сегодня до противности глупо оживлен! Отстань ты от меня, сделай милость!

    - Да, я оживлен; но почему ты не хочешь любить, расскажи мне?

    - Потому что любовь - это роскошь, которая очень дорого стоит, а я бережлив и расчетлив.

    - Любимая женщина-то дорого стоит?

    - А как же? Приведи-ка в итог потерю времени, потерю на трезвости мысли, потерю в работе, да наконец и денежные потери, так как с любовью соединяются почти все имена существительные, кончающиеся на ны, так-то: именины, родины, крестины, похороны... все это чрез женщин, и потому вообще давай лучше спать, чем говорить про женщин.

    - И ты никогда не чувствовал потребности любить?

    - Потребности?

    - Да.

    - Нет, не чувствовал.

    - И когда Глаша Акатова тебя любила, ты не чувствовал?

    - Не чувствовал.

    - И после, когда она вышла за Бодростина, ты тоже не чувствовал ревности?

    - Тоже не чувствовал.

    - Почему?

    - Почему?.. - времени не было, вот почему, а впрочем, второй и последний раз говорю: давай спать, а то уж утро.

    Висленев было замолчал, но вдруг круто повернулся лицом к Горданову и сказал:

    - Нет, прости меня, Паша, а я не могу... Скажи же ты мне: ведь ты все-таки изрядный плут?

    - Ну и слава Богу, - пробурчал, зевая, Горданов.

    - Нет, без шуток; да и порой мне кажется, что уже и все мы стали плуты.

    - С чем тебя и поздравляю.

    - Да как же! ведь у нас теории-то нет! Правду говоря, ведь мы и про наш дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь принципу служишь, так ты и не ответишь.

    - Не отвечу, потому что об этом теперь у умных людей и разговоров не может быть, и сделай милость и ты оставь меня в покое и спи.

    - Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать, пока ты ему не скажешь, что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик, что ты на это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его нет?

    - Врешь, есть, и есть принцип самый логический и здоровый, вытекший естественным путем из всего исторического развития нашей культуры...

    - Паша, я слушаю, слушаю, говори!

    - Да что же мне тебе еще разжевывать? Мы отрицаем отрицание.

    - Мы отрицаем отрицание! - воскликнул Висленев и захлопал как дитя в ладоши, но Горданов сердито огрызнулся и громко крикнул на него:

    - Да спи же ты наконец, ненавистный чухонец!

    И с этим Горданов повернулся к стене.

    Утром Павел Николаевич уехал в Петербург вместе с Алиной. Кишенский остался дома в Павловске, Висленев тоже, и Горданов, едучи с Алиной, слегка шутил на их счет и говорил, не покусались бы они.

    - Ах, они мне оба надоели, - отвечала Алина, и Горданову показалось, что Алина говорит правду, и что не надоел ей... он, сам Горданов, но...

    Но о всем этом не время было думать. В Петербурге Горданова ждала ужасная весть: все блага жизни, для которых он жертвовал всем на свете, все эти блага, которых он уже касался руками, отпрыгнули и умчались в пространство, так что их не было и следа, и гнаться за ними было напрасно. Квартира Љ 8 сгорела. Пока отбивали железную дверь кладовой, в ней нашли уже один пепел. Погибло все, и, главное, залогов погибло вдесятеро более, чем на сумму, в которой они были заложены.

    Горданов понял, что это штука, но только не знал, как она сделана. Но это было все равно. Он знал, что его ограбили, и что на все это негде искать управы, что дело сделано чисто, и что вступить в спор или тяжбу будет значить принять на себя обязанность доказывать, и ничего не доказать, а кроме всего этого, теперь еще предстоит ответственность за погибшие залоги...

    Горданов сидел, опершись на руки головой, и молчал.

    Пред вечером он встал и пошел в квартиру Љ 8. Здесь была только одна Алина и несколько поденщиков, выносивших мусор.

    Павел Николаевич вошел молча и молча стал посреди комнаты, где принимались заклады, здесь его и застала Алина; он ей поклонился и не сказал НЕ упрека, ни полюбопытствовал даже ни одним вопросом.

    Алина сама прервала тяжелое молчание.

    - Voila une affaire bien etrange! {Вот довольно странное дело! (фр.).} - сказала она ему при рабочих.

    - Je n y vois rien d impossible, madame {Я не вижу в этом ничего невозможного, мадам {фр.).}, - отвечал спокойно Горданов.

    - Monsieur! - крикнула, возвысив голос и отступая шаг назад, Алина. - Que voulez-vous dire? { Сударь!.. Что вы хотите сказать? (фр.).}

    - Comment avez-vous fait cela? {Как вы сделали это? (фр.).}

    Алина окинула его с головы до ног холодным, убийственным взглядом и молча вышла в другую квартиру и заперла за собой дверь. Горданов тоже повернулся и ушел, ограбленный, уничтоженный и брошенный.

    Наступили для Павла Николаевича дни тяжкие, дни, каких он давно не знал, и дни, которых другому бы не снести с тою твердостью и спокойствием, с коим переносил их Горданов. Положение Павла Николаевича поистине было трагическое; он не только потерял состояние и был далече отброшен от осуществления заветнейшей своей мечты, - он оставался должным разным лицам. Правда, не Бог весть какие это суммы, около трех-четырех тысяч, но и тех ему отдать было нечем, а между тем сроки наступали, и Павел Николаевич легохонько мог переселиться из своих удобных апартаментов в Tarasen Garten (как называют в шутку петербургскую долговую тюрьму). Горданов понимал это все и не жаловался никому; он знал всю бесполезность жалоб и молчал, и думал думу долгую и крепкую, и наконец сделал неожиданный визит в Павловск Кишенскому и Алине.

    - Господа! - сказал он им, - то, что со мною сделалось, превыше всякого описания, но я не дурак, и знаю, что с воза упало, то пропало. Ни один миллионер не махал так равнодушно рукой на свою потерю, как махнул я на свое разорение, но прошу вас, помогите мне, сделайте милость, стать опять на ноги. Я сделал инвентарь моему имуществу - все вздор!

    - Вещи идут ни за что, - сказал Кишенский.

    - Да, они дорого стоят, а продать их пришлось бы за грош. За все, что я имею в квартире, с экипажем и лошадьми, не выручишь и полуторы тысячи.

    - Да, и у вас левый конек, я заметил, стал покашливать, вы его запалили.

    - Вы это заметили, а я и этого не заметил, но, впрочем, все равно, этим не выручишь, я должен до четырех тысяч, и сроки моим векселям придут на сих днях. Помогите, прошу вас.

    - Чем же-с?

    - Чем? Разумеется, деньгами. Не хотите ссудить меня, купите мои векселя и дайте мне срок на год, на два.

    - А почем их продадут?

    - Как почем? Я вас прошу меня не оставлять и купить мои векселя рубль за рубль.

    Кишенский улыбнулся и стих. Горданов знал, что это значит: "оставь надежду навсегда".

    - Вам, кажется, лучше всего идти бы опять на службу, - посоветовал Кишенский Горданову.

    - Это, Тихон Ларионыч, предоставьте уже мне знать, что мне теперь лучше делать. Нет, служба мне не поможет. На меня представят векселя и меня со службы прогонят; одно, что нужно прежде всего - это замедлить срок векселей.

    - А ваш план?

    - Мой план в моей голове.

    - Вы бы его лучше бросили.

    - Вы не знаете, о чем говорите.

    - Ну как можно на двадцать пять тысяч похватать миллионы?

    - Ну уж это мое дело.

    - Так вам бы поискать компаньона.

    - Нет такого компаньона, который бы мне верил на слово.

    - Что вы хоть примером, хоть намеком, притчей ничего не скажете, что такое это за простое, но верное средство? Кажется, мы знаем все простые средства: выиграть, украсть, убить, ограбить, - вот эти средства.

    - Нет, есть другие.

    - Например? Скажите хоть что-нибудь, чтоб я хоть видела что вы знаете нечто такое, что мне не приходило в голову.

    - И это вас удовлетворит? Извольте. Прошу вас ответить мне: сколько денег должно заплатить за проезд из Петербурга в Москву в вагоне второго класса?

    - Тринадцать рублей...

    - А я вам говорю, что не тринадцать, а рубль шесть гривен.

    - Это каким образом?

    - Самым простым: вы берете в Петербурге билет до Колпина и отдаете его на первой станции; на полдороге, в Бологом, вы берете опять на одну станцию и отдаете; на предпоследней станции к Москве берете третий раз и отдаете. На это вы издерживаете рубль с копейками, и вы приехали так же удобно, как и за тринадцать рублей.

    - Вас могут изловить.

    - Могут, но не ловили, и потом есть способ еще вернейший: я попрошу у соседа билет посмотреть и скажу, что это мой билет.

    - Из этого начнется ссора.

    - Да; но я доеду; мне не докажут, что я завладел чужим билетом.

    - Что же из этого?

    - Ничего более как то, что я доеду туда, куда мне было нужно.

    - Не понимаю, какое же это отношение имеет к миллионам.

    - Тогда не я виноват, что вы не понимаете, и я уж яснее до поры до времени ничего не скажу.

    И Горданов ушел от Кишенского безо всяких надежд: он стоял совсем на краю пропасти и не ждал избавления, а оно его ждало.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 2, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"
    © 2000- NIV