• Приглашаем посетить наш сайт
    Толстой (tolstoy.lit-info.ru)
  • На ножах. Часть 2. Глава 11.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 2, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"

    Глава одиннадцатая. Висленев являет натуру

    В продолжение двух часов, которые Иосаф Платонович провел в квартире Горданова, расхаживая по комнате и кусая себе в волнении ногти, Павел Николаевич все вел переговоры, и наконец возвратился немного рассерженный и на первых же порах изругал Нишенского и Алину самыми энергическими словами.

    Висленев, видя такое состояние своего друга, оробел.

    - Что же такое они говорят? - приставал он, юля около Горданова.

    - Что, любезный, говорят? Подлецы они оба и скареды, и больше ничего.

    - Я тебе говорю, что это пятак-пара!

    - Пара! Нет, жена твоя еще лучше, с ней бы еще можно ладить.

    - Она умнее.

    - И умнее, и рассудительнее; а уж тот - вот гадина-то! И что у него за улыбка за подлая! Заметил ты или нет, как он смеется? В устах нет никакого движения: сейчас же хи-хи, и опять все лицо смирно.

    - Ну, что же они говорят-то? Что?

    - Я им сказал, разумеется, все...

    - Ну?

    - И разъяснил им или, по крайней мере, старался им разъяснить, что так гнести человека нельзя, что это нестерпимо, что тебе надо дать передышку. Горданов не врал, все это он за минуту действительно представлял и Кишенскому, и Висленевой.

    - Ну, и что же они тебе отвечали? - нетерпеливо приставал злополучный Висленев.

    - Ответ их прям как шест: они тебя отпускают.

    Висленев благодарственно перекрестился.

    - Но отпускают с условиями: во-первых, переписать долг твоей жене на вексель, на имя Кишенского, в восемнадцать тысяч.

    - Ну?

    - Говорят, что получение с тебя сомнительно, могут потребоваться расходы и тому подобное, и что потому иначе нельзя как приписать полтину на рубль, что другие даже пишут вдвое и втрое.

    - Ну, ну, я слушаю.

    - Во-вторых, вексель должен быть не срочный, а "по предъявлении", но они ручаются, что в течение года они тебя не побеспокоят.

    - Я говорил, в течение трех лет.

    - И я им это тоже говорил, но они находят это неудобным и указывают на возможность гораздо скорейшего расчета с твоей стороны.

    - Это любопытно!

    - У тебя есть недвижимая собственность?

    - Это вздор; у меня была часть в доме, принадлежащем нынче сестре моей Ларисе, но я давно уступил ей мою часть по формальному акту.

    - По дарственной записи? Что же, дарственная запись документ поворотный: есть закон, по которому дар дарителю возвращается.

    Висленев побледнел.

    - Дальше? - спросил он нетерпеливо, - что дальше? Говори, пожалуйста, сразу все, чего эти разбойники хотят?

    - Они думают, что половину долга, то есть девять тысяч с небольшим, ты уплатишь им своею частью на доме, уничтожив дарственную твоей сестре.

    - Да!

    - А половину они будут ждать, и ты должен будешь платить всего тысячу двести рублей в год жене на содержание ее с четырьмя детьми (что, должно сознаться, вовсе не дорого), и только соблюсти все формы по застрахованию своей жизни, полис на которое будет служить обеспечением второй половины долга, но премию будет за тебя платить твоя жена. Вот и все их условия.

    - Все! Все? Ты говоришь: все? - крикнул, побагровев, Висленев. - Так прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще раз на твоих рысаках к ним, к этим подлецам, пока они не уехали на своих рысаках на пуант любоваться солнцем, и скажи им, что дело не подается ни на шаг, что они могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в рабочий дом, словом, куда только могут, но я не припишу на себя более ни одной лишней копейки долга; я не стану себя застраховывать, потому что не хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил голос и, весь побагровев, прохрипел)... и уж наверное никогда не коснуся собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей быть опорой и от которой сам удалил себя, благодаря... благодаря... окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке... Скажите им, скажите им, Павел Николаевич, что я жалею о том времени, когда я сидел последний раз в тюрьме и не умел терпеливо предоставить себя своей судьбе, но я это поправлю.

    И он с этим схватил фуражку и быстро бросился к двери, но Горданов удержал его за руку, посадил на диван и, выбежав вон со шляпой на голове, запер гостя на ключ.

    Путь, на который обратился Горданов, был тот же самый, с которого он только что возвратился. Павел Николаевич действительно возвратился к Кишенскому и Алине и был таким горячим защитником Висленева, что Иосаф

    Платонович в данном случае даже и не мог бы пожелать себе лучшего адвоката пред его тиранами.

    Горданов просто ругался за своего клиента, и ругался страстно, и спорил логично и доказательно. Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из мести и отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене. При этом Горданов описал яркими красками состояние, в котором он оставил у себя под замком Висленева.

    - Я не ручаюсь даже, - добавил он, - что в то время, когда мы с вами рассуждаем, он, пожалуй, или спустился вниз из окна по водосточной трубе, или, что еще хуже, удавился у меня в спальне на полотенце. Так, господа, нельзя.

    Кишенский продолжал во время этих речей злобно хихикать, непосредственно за смехом принимая самые серьезные мины, но жена Висленева, слушавшая Горданова со вниманием, согласилась с ним во всем, и сама сказала:

    - Да, так нельзя.

    - Конечно, - поддержал Горданов, - вы со своею неумытною жестокостью с ним похожи на хозяина, зарезавшего курицу, которая несла золотые яйца.

    - Не видали мы от него до сих пор этих золотых яиц, - отвечал Кишенский, мгновенно улыбнувшись и насупясь.

    - По крайней мере нес хоть медные, а все не из кармана, а в карман, - возразил Горданов.

    - Да, да; это неправда: он нам был полезен, - вмешалась Алина.

    - Полезен поневоле, - вставил Кишенский.

    - Ну по воле ли, или поневоле, но все-таки я не хочу его четвертовать заживо, это вовсе не нужно.

    - И это вовсе не выгодно, - поддержал Горданов.

    - Да, это совсем не нужно: ему надо дать передышку.

    - Разумеется! Ничего более и не нужно, как передышку. Кто вам говорит, чтобы вы его выпустили как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже так загонялся, что сам этого не требует, но дайте же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился. Пусть он станет хоть немножко на ноги, и тогда мы опять его примахнем.

    - Конечно, это так, - решила Алина и занялась соображениями относительно того, как устроить отпуск мужа на наилегчайших для него и выгоднейших для нее условиях.

    В этих соображениях Горданов принял ближайшее участие, не стесняясь нимало молчанием Кишенского, и через час времени было положено: взять с Иосафа Платоновича вексель в пятнадцать тысяч рублей "по предъявлению" с тем, чтобы на слове он был спокоен, что этого предъявления в течение трех лет не последует, и затем дать ему свободу на все четыре стороны.

    Кишенский имел что-то возразить против этой резолюции, но Алина ее отстояла, и Горданов принял ее и привез Висленеву, которого застал у себя дома крепко спящим.

    Висленев был очень доволен резолюцией, и сразу на все согласился.

    - Однако, знаешь ли: она, значит, все-таки без сравнения лучше этого подлеца, который так расписывает о беззаконности собственности, - сказал он Горданову, когда тот передал ему весь план в довольно справедливом изложении.

    - О, Господи, есть ли что равнять? - отозвался Горданов. - Она игрок, а это шушера. Пей вот вино!

    Вина было выставлено много и ужин богатый.

    - Скажи, однако, за что же она его любит? - любопытствовал Висленев, сидя на чистой простыне застланного для него дивана.

    - Друг! - Что есть любовь? - отвечал Павел Николаевич. - Он ей нравится.

    - Правда, правда.

    - И ты ей тоже, может быть, нравишься. Даже, может быть, и более...

    Черт их, брат, знает: помнишь, как это Гейне говорит: "не узнаешь, где у женщин ангел с дьяволом граничит". Во всяком случае, сегодня она вела себя в отношении тебя прекрасно.

    Висленев молча катал шарик из хлеба, улыбался и пил, и наконец сказал:

    - Знаешь, Горданов: я понимаю в одном месте короля Лира.

    - В каком? - вопросил Горданов.

    - Когда он при виде неблагодарных Реганы и Гонерильи говорит: "и злая тварь мила в сравненье с тварью злейшей".

    - И благо тебе, и благо тебе! - завершил Горданов, наливая Висленеву много и много вина и терпеливо выслушивая долгие его сказания о том, как он некогда любил Alexandrine Синтянину, и как она ему внезапно изменила, и о том, как танцовщица, на которой одновременно с ним женился Бабиневич, рассорясь с своим адоратером князем, просто-напросто пригласила к себе своего законного мужа Бабиневича, и как они теперь умилительно счастливы; и наконец о том, как ему, Висленеву, все-таки даже жаль своей жены, во всяком случае стоящей гораздо выше такой презренной твари, как жид Кишенский, которого она любит.

    Горданов намекнул Висленеву, что и ему ничто не мешает довести свои дела до того же, до чего довел свои брачные дела его товарищ и современник Бабиневич.

    Пьяный Висленев забредил на эту ноту, и "злая тварь", которая до сей поры была только немножко мила "в сравненье с тварью злейшей", стала уже казаться ему даже совсем милою, даже очень милою. Ему стала мерещиться даже возможность восстановления семейного счастия.

    Горданов лил вино не жалея, и сам, далеко за полночь, уложил Иосафа Платоновича в постель, а утром уехал по делам, пока Висленев еще спал.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 2, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"
    © 2000- NIV