• Приглашаем посетить наш сайт
    Набоков (nabokov.niv.ru)
  • На ножах. Часть 1. Глава 10.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 1, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"

    Глава десятая. В органе переменили вал

    - Чокнемся! - сказала Бодростина и, ударив свой стакан о стакан Горданова, выпила залпом более половины и поставила на стол. - Теперь садись со мной рядом, - проговорила она, указывая ему на кресло. - Видишь, в чем дело: весь мир, то есть все те, которые меня знают, думают, что я богата: не правда ли?

    - Конечно.

    - Ну да! А это ложь. На самом деле я так же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а тебе в особенности... Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?

    Горданов кивнул в знак согласия головой.

    - Я тебе откровенно скажу, я никогда не думала тянуть эту историю так долго.

    Бодростина остановилась, Горданов молчал. Оба они понимали, что подходят к очень серьезному делу, и очень зорко следили друг за другом.

    - Выйдя замуж за Михаила Андреевича, - продолжала Бодростина, - я надеялась на первых же порах, через год или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу... и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь... хотела жить не для себя... я тогда еще слишком интересовалась тобой... я искала тебя везде и повсюду: мой муж с первого же дня нашей свадьбы был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала. Ты был нелеп. Ты взревновал меня к мужу. Это было с твоей стороны чрезвычайно пошло, потому что должен же ты был понимать, что я не могла же не быть женой своего мужа, с которым я только что обвенчалась; но... я была еще глупее тебя: мне это казалось увлекательным... я любила видеть, как ты меня ревнуешь, как ты, снявши с себя голову, плачешь по своим волосам. Что делать? Я была женщина: ваша школа не могла меня вышколить как собачку, и это меня погубило; взбешенный ревностью, ты оскорблял моего мужа, который пред тобой ни в чем не виноват, который старее тебя на полстолетия и который даже старался и умел быть тебе полезным. Но все еще и не в этом дело: но ты выдал меня, Павел Николаевич, и выдал головой с доказательствами продолжения наших тайных свиданий после моего замужества. Глупая кузина моя, эта злая и пошлая Алина, которую ты во имя "принципа" женской свободы с таким мастерством женил на дурачке Висленеве, по совету ваших дур, вообразила, что я глупа, как все они, и изменила им... выдала их!.. Кого? Кому и в чем могла я выдать? Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну - прислала мужу мои собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить было нечего, а осталось или гордо удалиться, или... смириться и взяться за неветшающее женское орудие - за слезы и моления. Обстоятельства уничтожили меня вконец, а у меня уж слишком много было проставлено на одну карту, чтобы принять ее с кона, и я не постояла за свою гордость: я приносила раскаяние, я плакала, я молила... и я, проклиная тебя, была уже не женой, а одалиской для человека, которого не могла терпеть. Всем этим я обязана тебе!

    Бодростина хлебнула глоток вина и замолчала.

    - Но, Глафира, ведь я же во всем этом не виноват! - сказал смущенный

    Горданов.

    - Нет, ты виноват; мужчина, который не умеет сберечь тайны вверившейся ему женщины, всегда виноват и не имеет оправданий...

    - У меня украли твои письма.

    - Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что было так легко холодной и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для самой страстной одалиски: фонды мои стоят плохо и мне грозит беда.

    - Какая?

    - Большая и неожиданная! Человек, когда слишком заживется на свете, становится глуп...

    - Я слушаю, - промолвил глухо Горданов.

    - Мой муж, в его семьдесят четыре года, стал легкомыслен, как ребенок... он стал страшно самоуверен, он кидается во все стороны, рискует, аферирует не слушает никого и слушает всех... Его окружают разные люди, из которых, положим, иные мне преданы, но у других я преданности себе найти не могу.

    - Почему?

    - Потому что для них выгоднее быть мне не преданными, таковы здесь Ропшин и Кюлевейн.

    - Что это за птицы? - спросил Горданов, поправив назад рукава: это была его привычка, когда он терял спокойствие. От Водростиной не укрылось это движение.

    - Ропшин... это белокурый чухонец, юноша доброго сердца и небольшой головы, он служит у моего мужа секретарем и находится у всех благотворительных дам в амишках.

    - И у тебя?

    - Быть может; а Кюлевейн, это... кавалерист, родной племянник моего мужа, - оратор, агроном и мот, приехавший сюда подсиживать дядюшкину кончину; и вот тебе мое положение: или я все могу потерять так, или я все могу потерять иначе.

    - Это в том случае, если твой муж заживется, - проговорил Горданов, рассматривая внимательно пробку.

    Бодростина отвечала ему пристальным взглядом и молчанием.

    - Да, - решил он через минуту, - ты должна получить все... все, что должно по закону, и все, что можно в обход закону. Тут надо действовать.

    - Ты сюда и призван совсем не для того, чтобы спать или развивать в висленевской Гефсимании твои примирительные теории.

    Горданов удивился.

    - Ты почему это знаешь, что я там был? - спросил он.

    - Господи! какое удивленье!

    - Тебя там тоже ждали, но я, конечно, знал, что ты не будешь.

    - Еще бы! Ты лучше расскажи-ка мне теперь, на чем ты сам здесь думал зацепиться? Я что-то слышала: ты мужикам землю, что ли, какую-то подарил?

    - Какое там "какую-то"? Я просто подарил им весь надел.

    - Плохо.

    - Плохо, да не очень: я за это был на виду, обо мне говорили, писали, я имел место...

    - Имел и средства?

    - Да, имел.

    - И все потерял.

    - Что ж повторять напрасно.

    - И в Петербурге тебе было пришпилили хвостик на гвоздик?

    Горданов покраснел и, заставив себя улыбнуться через силу, отвечал:

    - Почему это тебе все известно?

    - Ах, Боже мой, какая непоследовательность! Час тому назад ты сомневался в том, что ты мне чужой, а теперь уж удивляешься, что ты мне дорог и что я тобой интересуюсь!

    - Интересуешься как обер-полицеймейстер.

    - Почему же не как любимая женщина... по старой привычке?

    Она окинула его двусмысленным взглядом и произнесла другим тоном:

    - Вы, Павел Николаевич, просто странны. Горданов рассмеялся, встал и, заложив большие пальцы обеих рук в жилетные карманы, прошел два раза по комнате.

    Бодростина, не трогаясь с места, продолжала расспрос.

    - Ты что же, верно, хотел поразменяться с мужиками?

    - Да, взять себе берег...

    - И построить завод?

    - Да.

    - На что же строить, на какие средства?.. Ах да: Лариса заложит для брата дом?

    - Я никогда об этом не думал, - отвечал Горданов. Бодростина ударила его шутя пальцем по губам и продолжала:

    - Это все что-то старо: застроить, недостроить, застраховать, заложить, сжечь и взять страховые... Я не люблю таких стереотипных ходов.

    - Покажи другие, мы поучимся.

    - Да, надо поучиться. Ты начал хорошо: квартира эта у тебя для приезжего хороша, - одобрила она, оглянув комнату.

    - Лучшей не было.

    - Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу... все это чтоб было... Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что... общего плана нет. В общем плане только одно: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не правда ли?

    - Молчу, - отвечал, улыбаясь, Горданов.

    - Молчишь, но очень дурное думаешь. - Она прищурила глаза, и после минутной паузы положила свои руки на плечи Горданову, и прошептала: - ты очень ошибся, я вовсе не хочу никого посыпать персидским порошком.

    - Чего же ты хочешь?

    - Прежде всего здесь стар и млад должны быть уверены, что ты богач и делец, что твоя деревнишка... это так, одна кроха с твоей трапезы.

    - Твоими устами пить бы мед.

    - Потом... потом мне нужно полное с твоей стороны невнимание" Горданов беззвучно засмеялся.

    - Потом? - спросил он, - что ж далее?

    - Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, - падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья ничего не стоят: их пятна на пестром незаметны, - один белый цвет марок, - ударь за Ларой,, - она красавица, и, будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.

    - Потом?

    - Потом, конечно, соблазни ее, а если не ее - Синтянину, или обеих вместе, - это еще лучше. Вот ты тогда здесь нарасхват!

    - Да ты напрасно мне об этом и говоришь, мной здесь, может быть, никто и не захочет интересоваться!

    - О, успокойся, будут! У тебя слишком дрянная репутация, чтобы тобой не интересовались!

    - Как это приятно слышать! Но кому же известна моя репутация?

    - Моему мужу. Он сначала будет вредить тебе, а потом, когда увидит, что мы с тобой враги, он станет тебя защищать, а ты опровергнешь все своим прекрасным образом мыслей: и в тебя начнут влюбляться.

    - Ну, вот уж и влюбляться.

    - Когда же в провинции не влюблялись в нового человека? Встарь это счастье доставалось перехожим гусарам, а теперь... пока еще влюбляются в новаторов, ну и ты будешь новатор.

    - Я что же за новатор?

    - Ты? а разве ты уже отменил свое решение прикладывать к практике теорию Дарвина?

    Горданов щипал ус и молчал.

    - Глотай других, или иначе тебя самого проглотят другие - вывод, кажется, верный, - произнесла Бодростина, - и ты его когда-то очень отстаивал.

    - Я и теперь на нем стою.

    - А во время оно, когда я только вышла замуж, Михаил Андреич завещал все состояние мне, и завещание это...

    - Цело?

    - Да; но только надо, чтоб оно было последнее, чтобы после него не могло быть никакого другого.

    Горданов чувствовал, что руки Бодростиной, лежавшие на его плечах, стыли, а на его веках как бы что тяготело и гнало их книзу.

    Вышла минута тягостнейшего раздумья: обе фигуры стояли как окаменевшие друг против друга, и наконец Горданов с усилием приподнял глаза и прошептал: "да!"

    Бодростина опустила свои руки с его плеч и, взяв его за кисти, сжала их и спросила его шепотом: "союз?"

    - На жизнь и на смерть, - отвечал Горданов.

    - На смерть... и... потом... на жизнь, - повторила она и, встретив взгляд Павла Николаевича, отодвинула его от себя подалее рукой и сказала: - я советую тебе погасить свечи. С улицы могут заметить, что у тебя светилась до зари, и пойдет тысяча заключений, из которых невиннейшее может повести к подозрению, что ты разбирал и просушивал фальшивые ассигнации. Погаси огонь и открой окно. Я вижу, уже брезжит заря, мне пора брать свою ливрею и идти домой; сейчас может вернуться твой посол за цветами. Я ухожу от цветов к терниям жизни.

    Она подошла к окну, которое раскрыл Горданов, погасив сперва свечи, и заговорила:

    - Вон видишь ты тот бельведер над домом, вправо, на горе? Тот наш дом, а в этом бельведере, в фонаре, моя библиотека и мой приют. Оттуда я тебе через несколько часов дам знать, верны ли мои подозрения насчет завещания в пользу Кюлевейна... и если они верны... то... этой белой занавесы, которая парусит в открытом окне, там не будет завтра утром, и ты тогда... поймешь, что дело наше скверно, что миг наступает решительный.

    С этим она сжала руку Горданова и, взяв со стула свою шинель, начала одеваться. Горданов хотел ей помочь, но она его устранила.

    - Я вовсе не желаю, - сказала она, - чтобы ты меня рассматривал в этом уродстве.

    - Ты, Душенька, во всех нарядах хороша.

    - Только не в траурной ливрее, а впрочем, мне это очень приятно, что ты так весел и шутлив.

    - Мешай дело с бездельем: с ума не сойдешь.

    - И прекрасно, - продолжала она, застегивая частые петли шинели. - Держись же хорошенько, и если ты не сделаешь ошибки, то ты будешь владеть моим мужем вполне, а потом... обстоятельства покажут, что делать. Вообще заставь только, чтоб от тебя здесь приходили в восторг, в восхищение, в ужас, и когда вода будет возмущена...

    - Но ты с ума сошла!.. Твой муж меня не примет!

    - О, разумеется, не примет!.. если ты сам к нему приедешь, но если он тебя позовет, тогда, надеюсь, будет другое дело. Пришли ко мне, пожалуйста, Висленева... его я могу принимать, и заставлю его быть трубой твоей славы.

    - Но этот шут тебя чуждается.

    - А пусть он раз придет, и тогда он больше не будет меня чуждаться, Только уже вы, Павел, пожалуйста, не ведите регистра моим прегрешениям, - нам теперь совсем не до этого вздора... Висленев будет наш козел, на которого мы сложим наши грехи.

    - Это очень умно, но ты только должна знать, что он ведь оратор и у него правая пола ума слишком заходит за левую. Он все будет путаться и не распахнется.

    - Не бойся, он распахнется, так что его после и не застегнешь.

    - Но я тебе хочу сказать, что на нем ужасно трудно что-нибудь сыграть.

    - Ну, есть мастера, которые дают концерты и на фаготе.

    - Но зачем именно он тебе нужен, он, ничтожный мальчишка?

    - А видишь, Поль, когда взрослый человек хочет достать плод, он всегда посылает мальчика трясти дерево.

    - Смотри сама: с ним даже и кокетство нужно совершенно особого рода.

    - Милый друг, не режь льву мяса, ему на это природа зубы дала.

    - Беру мои слова назад.

    - А я иду вперед. Прощай!.. Ах, да! завтра же сделай визит губернаторше, и на днях же найдем случай пожертвовать две тысячи рублей в пользу ее детских приютов. Это первая взятка, которую ты кинешь обществу вперед за нужную тебе индульгенцию. Деньги будут, не жалей их, - за все Испания заплатит... Видеться мы с тобой и не будем, пока приедет мой муж: рисковать из-за свиданий непростительно. Висленев же должен быть у меня до тех пор, и чем скорей, тем лучше. Да вот еще что: в новом месте людей трудно узнать скоро, как ты ни будь умен, и потому я должна дать тебе несколько советов. Ты сразу напал на самых нужных нам людей.

    - Я их всех разглядел.

    - Смотри, - она стала загибать один по одному пальцы на левой руке, - генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его - это женщина умная и характера стального; майор Форов - честность, и жена его тоже; но майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева... я уже сказала, что если б я была мужчина, то я в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров...

    - Ну, это...

    Горданов махнул рукой.

    - Что это? - защурив глаза, передразнила его Бодростина. - Нет, это такое это, что мой тебе совет, приказ и просьба - им не манкировать.

    - Да что им не манкировать? Это какой-то испанский дворянин дон Сезар де Базан.

    - Да, да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне самый опасный народ: у них есть дырявые плащи, в которых им все нипочем - ни холод, ни голод. А ты с ним, я знаю, непременно столкнешься, тем более, что он влюблен в Ларису.

    - Да, я это заметил: она ему печеночку из супа выбирала; но не знаю я, что он у вас здесь значит, а у нас в университете его не любили и преблагополучно сорвали ему головенку.

    - Все это ничего не значит, его и здесь не любят; но этот человек заковал себя крепкою броней... А Лара, ты говоришь, ему выбирала печеночку?

    - Да, выбирала; но скажи, пожалуйста, что же он стал, что ли, хитр после житейских трепок?

    - Нимало: он даже бестактен и неосторожен, но он ничем для себя не дорожит, а такие люди опасней всех. Помни это, и еще раз прощай... А ты тонок!

    - В чем ты это видишь?

    - Даже печеночки не просмотрел и по ней выследил!

    - М-да! Теперь все дело в печенях сидит, а впрочем, я замечаю, что и тебя эта печенка интересует? Не разболися сердцем: это пред сражением не годится.

    - О, да, да, как раз разболюся! - отвечала, рассмеявшись, Бодростина. - Нет, милый друг, я иду в дело, завещая тебе как Ларошжаклен: si j'avance, suivez moi; si je recule, tuez mot, si je meurs, vengez moi {Если я пойду вперед, следуйте за мной; если я отступлю, убейте меня; если я погибну, отомстите за меня {фр.}.); хотя знаю, что последнего ты ни за что не исполнишь. Ну, наконец, прощай! зашла беседа наша за ночь. Если ты захочешь меня видеть, то ты будешь действовать так, как я говорю, и если будешь действовать так, то вот моя рука тебе, что Бодростин будет у тебя сам и будет всем хорошо, а тебе в особенности... Ну, прощай, до поры до времени. А что мой брат, Григорий?

    - Служит.

    - Я совсем и забыла про него спросить. Что он теперь: начальник отделения?

    - Вице-директор.

    - Вот как! Бодростина вздохнула.

    - Вы видитесь с ним?

    Горданов покачал отрицательно головой.

    - Ну, наконец, совсем прощай, - торопливо сказала Бодростина и, взяв Горданова рукой за затылок, поцеловала его в лоб.

    - Ты уж идешь, Глафира?

    - А что?.. Пора... Да и тебе, как кажется, со мной вдвоем быть скучно... Мы люди деловые, все кончили, и время отдохнуть перед предстоящею работой.

    Горданов протянул к ней свои руки, но она прыгнула, подбежала к двери, остановилась на минуту на дороге и исчезла, прошептав: "А провожать меня не нужно".

    Чрез минуту внизу засвистел блок и щелкнула дверь, а когда Горданов снова подошел к окну, то мальчик в серой шляпе и черной шинели перешел уже через улицу и, зайдя за угол, обернулся, погрозил пальцем и скрылся.

    - Что ж, так и быть, когда она будет богата, я на ней женюсь, - рассуждал, засыпая, Горданов, - а не то надо будет порешить на Ларисе... Конечно, здесь мало, но... все-таки за что-то зацеплюсь хоть на время.

    Часть: 1 2 3 4 5 6
    Часть 1, глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
    Эпилог
    Примечания
    А. Шелаева: "Забытый роман"
    © 2000- NIV