• Приглашаем посетить наш сайт
    Станюкович (stanyukovich.lit-info.ru)
  • Грабеж Главы 15-17.

    Главы: 1-4 5-9 10-14 15-17
    Примечания

    ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

    Цыганок такой был хохол приземистый — совсем как черный таракан; усы торчком, а разговор самый грубый, хохлацкий.

    Дядя по-своему, по-елецки, захотел было к нему близко, но он закричал:

    — Говорите здалеча.

    Мы остановились.

    — Что у вас за дело?

    Дядя говорит:

    — Перво-наперво — вот.

    И положил на стол барашка в бумажке. Цыганок прикрыл.

    Тогда дядя стал рассказывать:

    — Я елецкий купец и церковный староста, приехал сюда вчерашний день по духовной надобности; пристал у родственниц за Плаутиным колодцем...

    — Так это вас, что ли, нонче ночью ограбили?

    — Точно так; мы возвращались с племянником в одиннадцать часов, и за нами следовал неизвестный человек; а как мы стали переходить через лед между барок, он...

    — Постойте... А кто же с вами был третий?

    — Третьего с нами никого не было, окроме этого вора, который бросился...

    — Но кого же там ночью утопили?

    — Утопили?

    — Да!

    — Мы об этом ничего не известны.

    Полицмейстер позвонил и говорит квартальному:

    — Взять их за клин!

    Дядя взмолился.

    — Помилуйте, ваше высокоблагородие! Да за что же нас!.. Мы сами пришли рассказать...

    — Это вы человека утопили?

    — Да мы даже ничего и не слышали, ни о каком утоплении. Кто утонул?

    — Неизвестно. Бобровый картуз изгаженный у проруби найден, а кто его носил — неизвестно.

    — Бобровый картуз!?

    — Да; покажите-ка ему картуз, что он скажет?

    Квартальный достал из шкафа дядин картуз.

    Дядя говорит:

    — Это мой картуз. Его вчера с меня на льду вор сорвал.

    Цыганок глазами захлопал.

    — Как вор? Что ты врешь! Вор не шапку снял, а вор часы украл.

    — Часы? С кого, ваше высокоблагородие?

    — С никитского дьякона.

    — С никитского дьякона!

    — Да; и его очень избили, этого никитского дьякона.

    Мы, знаете, так и обомлели.

    Так вот это кого мы обработали!

    Цыганок говорит:

    — Вы должны знать этих мошенников.

    — Да, — отвечает дядя, — это мы сами и есть.

    И рассказал все, как дело было.

    — Где же теперь эти часы?

    — Извольте — вот одни часы, а вот другие.

    — И только?

    Дядя пустил еще барашка и говорит:

    — Вот это еще к сему.

    Прикрыл и говорит:

    — Привести сюда дьякона!

    ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

    Входит сухощавый дьякон, весь избит и голова перевязана.

    Цыганок на меня смотрит и говорит:

    — Видишь?!

    Кланяюсь и говорю:

    — Ваше высокоблагородие, я все претерпеть достоин, только от дальнего места помилуйте. Я один сын у матери.

    — Да нет, ты христианин или нет? Есть в тебе чувство?

    Я вижу этакий разговор несоответственный и говорю:

    — Дяденька, дайте за меня барашка, вам дома отдадут.

    Дядя подал.

    — Как это у вас происходило?

    Дьякон стал рассказывать, что «были, говорит, мы целой компанией в Борисоглебской гостинице, и очень все было хорошо и благородно, но потом гостинник посторонних слушателей под кровать положил за магарыч, а один елецкий купец обиделся, и вышла колотовка. Я тихо оделся и сам вышел, но как обогнул присутственные места, вижу, впереди меня два человека подкарауливают. Я остановлюсь, чтобы они ушли дальше, и они остановятся; я пойду — и они идут. А вдруг между тем издали слышу, еще меня кто-то сзади настигает... Я совсем испугался, бросился, а те два обернулись ко мне в узком проходе между барок и дорогу мне загородили... А задний с горы совсем нагоняет. Я поблагословился в уме: господи благослови! да пригнулся, чтобы сквозь этих двух проскочить, и проскочил, но они меня нагнали, с ног свалили, избили и часы сорвали... Вот и цепочки обрывок».

    — Покажите цепочку.

    Сложил обрывочек цепочки с тем, что при часах остался, и говорят:

    — Это так и есть. Смотрите, ваши эти часы?

    Дьякон отвечает:

    — Это самые мои, и я их желаю в обрат получить.

    — Этого нельзя, они должны остаться до рассмотрения.

    — А как же, — говорит, — за что я избит?

    — А вот это вы у них спросите.

    Тут дядя вступился.

    — Ваше высокородие! Что же нас спрашивать понапрасну. Это в действительности наша вина, это мы отца дьякона били, мы и исправимся. Ведь мы его к себе в Елец берем.

    А дьякон так обиделся, что совсем и не в ту сторону.

    — Нет, — говорит, — позвольте еще, чтобы я в Елец согласился. Бог с вами совсем: только упросили, и сейчас же на первый случай такое надо мной обхождение.

    Дядя говорит:

    — Отец дьякон, да ведь это в ошибке все дело.

    — Хороша ошибка, когда мне шею нельзя повернуть.

    — Мы тебя вылечим.

    — Нет, я, — говорит, — вашего лечения не хочу, меня всегда у Финогеича банщик лечит, а вы мне заплатите тысячу рублей на отстройку дома.

    — Ну и заплатим.

    — Я ведь это не в шутку; меня бить нельзя... на мне сан.

    — И сан удовлетворим.

    И Цыганок тоже дяде помогать стал:

    — Елецкие, — говорит, — купцы удовлетворят... Кто там еще за клином есть?

    ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

    Вводят борисоглебского гостинника и Павла Мироныча. На Павле Мироныче сюртук изодран, и на гостиннике тоже.

    — За что дрались? — спрашивает Цыганок.

    А они оба кладут ему по барашку на стол и отвечают:

    — Ничего, — говорят, — ваше высокоблагородие не было, мы опять в полной приязни.

    — Ну, прекрасно, если за побои не сердитесь — это ваше дело; а как же вы смели сделать беспорядок в городе? Зачем вы на Полешской площади все корыты и лубья и оглобли поваляли?

    Гостинник говорит, что по нечаянности.

    — Я,— говорит, — его хотел вести ночью в полицию, а он — меня; друг дружку тянули за руки, а мясник Агафон мне поддерживал; в снегу сбились, на площадь попали — никак не пролезть... все валяться пошло... Со страху кричать начали... Обход взял... часы пропали...

    — У кого?

    — У меня.

    Павел Мироныч говорит:

    — И у меня тоже.

    — Какие же доказательства?

    — Для чего же доказательства? Мы их не ищем.

    — А мясника Агафона кто под корыто подсунул?

    — Этого знать не можем, — отвечает гостинник, — не иначе как корыто на него повалилось и его прихлопнуло, а он заснул под ним хмельной. Отпустите нас, ваше высокоблагородие, мы ничего не ищем.

    — Хорошо, — говорит Цыганок, — только надо других кончить. Введите сюда другого дьякона.

    Пришел черный дьякон.

    Цыганок ему говорит:

    — Вы это зачем же ночью будку разбили?

    Дьякон отвечает:

    — Я, — говорит, — ваше высокоблагородие, был очень испугавшись.

    — Чего вы могли испугаться?

    — На льду какие-то люди стали громко «караул» кричать; я назад бросился и прошусь к будошнику, чтобы он меня от подлётов спрятал, а он гонит: «Я, говорит, не встану, а подметки под сапоги отдал подкинуть». Тогда я с перепугу на дверь понапер, дверь сломалась. Я виноват — силом вскочил в будку и заснул, а утром встал, смотрю: ни часов, ни денег нет.

    Цыганок говорит:

    — Что же, елецкие? Видите, и этот дьякон через вас пострадал, и у него часы пропали.

    Павел Мироныч и дядя отвечают:

    — Ну, ваше высокоблагородие, нам надо домой сходить занять у знакомцев, здесь при нас больше нету.

    Так и вышли все, а часы там остались, и скоро в этом во всем утешились, и много еще было смеху и потехи, и напился я тогда с ними в первый раз в жизни пьян в Борисоглебской и ехал по улице на извозчике, платком махал. Потом они денег в Орле заняли и уехали, а дьякона с собой не увезли, потому что он их очень забоялся. Как ни просили — не поехал.

    — Я, — говорит, — очень рад, что мне господь даровал с вас за мою обиду тыщу рублей получить. Я теперь домик обстрою и здесь хорошее место у секретаря выхлопочу, а вы, елецкие, как я вижу, очень дерзки.

    Для меня же настало испытанье ужасное. Маменька от гнева на меня так занемогли, что стали близко гробу. Унылость во всем доме стала повсеместная. Лекаря Депиша не хотели: боялись, что он будет обо всем состоянье здоровья расспрашивать. Обратились к религии: в девичьем монастыре тогда жила мать Евникея, у которой была иорданская простыня, как Евникея в Иордане реке омочилась, так ею потом отерлась. Этой простыней маменьку окрывали. Не помогло. Каждый день в семи церквах с семи крестов воду спускали. Не помогло. Мужик-леженка был, Есафейка, — все лежнем лежал, ничего не работал — ему картуз яблочной резани послали, чтобы молился. То же самое и от этого помощи не было. Только наконец, когда они вместе с сестрой в Финогеевичевы бани пошли и там их рожечница крови сколола, только тогда она чем-нибудь распоряжаться стала. Иорданскую простыню Евникее велела отдать назад, а себе стала искать взять в дом сиротку воспитывать.

    Это свахино было научение. Своих детей у нее много было, но она еще до сирот была очень милая — все их приючала и маменьке стала говорить:

    — Возьми в дом чужое дитя из бедности. Сейчас все у тебя в своем доме переменится: воздух другой сделается. Господа для воздуха расставляют цветы, конечно, худа нет; но главное для воздуха — это чтоб были дети. От них который дух идет, и тот ангелов радует, а сатана — скрежещет... Особенно в Пушкарной теперь одна девка: так она с дитем бьется, что даже под орлицкую мельницу уже топить носила.

    Маменька проговорила:

    — Скажи, чтоб не топила, а мне подкинула.

    В тот же день у нас девочка Маврутка и запищала и пошла кулачок сосать. Маменька ею занялась и перемена в них началась. Стали мне оказывать язвительность.

    — Тебе, — говорят, — к велику дню ведь обновы не надо: ты теперь пьющий, тебе довольно гуньку кабацкую.

    Я уже все терпел дома, но и на улицу мне тоже нельзя было глаза показать, потому что рядовичи как увидят, дразнятся:

    — С дьякона часы снял.

    Ни дома не жить, ни со двора пройтись.

    Одна только сирота Маврутка мне улыбалась.

    Но сваха Матрена Терентьевна меня спасла и выручила. Простая была баба, а такая душевная.

    — Хочешь, — говорит, — молодец, чтоб тебе голову на плечи поставить? Я так поставлю, что если кто над тобой и смеяться будет — ты и не почувствуешь.

    Я говорю:

    — Сделайте милость, мне жить противно.

    — Ну, так ты, — говорит, — меня одну и слушай. Поедем мы с тобою во Мценск — Николе угоднику усердно помолимся и ослопную свечу поставим; и женю я тебя на крале на писаной, с которой ты будешь век вековать, бога благодарить да меня вспоминать и сирот бедных жаловать, потому я к сиротам милосердная.

    Я отвечаю, что я сирот и сам сожалею, а замуж за меня теперь которая же хорошая девушка пойдет.

    — Отчего же? Это ничего не значит. Она умная. Ты ведь не со двора вынес, а к себе принес. Это надо различать. Я ей прикажу понять, так она все въявь поймет и очень за тебя выйдет. А мы съездим как хорошо к Николе во все свое удовольствие: лошадка в тележке идти будет с клажею, с самоваром, с провизией, а мы втроем пешком пойдем по протуварчику, для угодника потрудимся: ты, да я, да она, да я себе для компании сиротку возьму. И она, моя лебедка, Аленушка, тоже сирот сожалеет. Ее со мной во Мценск отпускают. И вы тут с ней пойдете-пойдете, да сядете, а посидите-посидите, да опять по дорожке пойдете и разговоритесь, а разговоритесь, да слюбитесь, и как вкусишь любви, так увидишь ты, что в ней вся наша и жизнь, и радость, и желание прожить в семейной тихости. А на все людские речи тебе тогда будет плевать, да и лица не взворачивать. Так все добро и пойдет, и былая шалость забудется.

    Я и отпросился у маменьки к Николе, чтобы душу свою исцелить, а остальное все стало, как сваха Терентьевна сказывала. Подружился я с девицей Аленушкой, и позабыл я про все про истории; и как я на ней женился и пошел у нас в доме детский дух, так и маменька успокоилась, а я и о сю пору живу и все говорю: благословен еси, господи!

    Главы: 1-4 5-9 10-14 15-17
    Примечания
    © 2000- NIV