• Приглашаем посетить наш сайт
    Гончаров (goncharov.lit-info.ru)
  • Грабеж Главы 10-14.

    Главы: 1-4 5-9 10-14 15-17
    Примечания

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    Я молчу, дядя мне шепчет:

    — Остановимся и вперед его мимо себя пропустим.

    А было это уже как раз на спуске с горы, где летом к Балашевскому мосту ходят, а зимой через лед между барками.

    Тут исстари место самое глухое. На горе мало было домов, и те заперты, а внизу вправо, на Орлике, дрянные бани да пустая мельница, а сверху сюда обрыв как стена, а с правой сад, где всегда воры прятались. А полицмейстер Цыганок здесь будку построил, и народ стал говорить, что будочник ворам помогает... Думаю, кто это ни подходит — подлёт или нет, — а в самом деле лучше его мимо себя пропустим.

    Мы с дядей остановились... И что же вы думаете: тот человек, который сзади ишел, тоже, должно быть, стал — шагов его сделалось не слышно.

    — Не ошиблись ли мы, — говорит дядя, — может быть, никто не шел.

    — Нет, — отвечаю, — я явственно слышал шаги, и очень близко.

    Постояли еще — ничего не слышно; но только что дальше пошли — слышим, он опять за нами поспевает... Слышно даже, как спешит и тяжело дышит.

    Мы убавили шаги и идем тише — и он тише; мы опять прибавим шагу — и он опять шибче подходит и вот-вот в самый наш след врезается.

    Толковать больше нечего: мы явственно поняли, что это подлёт нас следит, и следит как есть с самой гостиницы; значит, он нас поджидал, и когда я на обходе запутался в снегу между большим собором и малым — он нас и взял на примет. Теперь, значит, не миновать чему-нибудь случиться. Он один не будет.

    А снег, как назло, еще сильней повалил; идешь, точно будто в горшке с простоквашей мешаешь: бело и мокро — все облипши.

    А впереди теперь у нас Ока, надо на лед сходить; а на льду пустые барки, и чтобы к нам домой на ту сторону перейти, надо сквозь эти барки тесными проходцами пробираться. А у подлёта, который за нами следит, верно тут-то где-нибудь и его воровские товарищи спрятаны. Им всего способнее на льду между барок грабить — и убить и под воду спустить. Тут их притон, и днем всегда можно видеть их места. Логовища у них налажены с подстилкою из костры и из соломы, в которых они лежат, покуривают и дожидают. И особые женки кабацкие с ними тут тоже привитали. Лихие бабенки. Бывало, выкажут себя, мужчину подманят и заведут, а уж те грабят, а эти опять на карауле караулят.

    Больше всего нападали на тех, кто из мужского монастыря от всенощной возвращался, потому что наши певчих любили, и был тогда удивительный бас Струков, ужасного обличья: черный, три хохла на голове и нижняя губа как будто откидной передок в фаэтоне отваливалась. Пока он ревет — она все откинута, а потом захлопнется. Если же кто хотел цел от всенощной воротиться, то приглашали с собой провожатыми приказных Рябыкина или Корсунского. Оба силачи были, и их подлёты боялись. Особливо Рябыкина, который был с бельмом и по тому делу находился, когда приказного Соломку в Щекатихинской роще на майском гулянье убили...

    Я рассказываю все это дяде для того, чтобы ему о себе не думалось, а он перебивает:

    — Постой, ты меня совсем уморил. Всё у вас убивают: отдохнем по крайней мере перед тем, как на лед сходить. Вот у меня еще есть при себе три медных пятака. Бери-ка их тоже к себе в перчатку.

    — Пожалуй, давайте — у меня рукавичка с варежкой свободная, три пятака еще могу захватить.

    И только что хочу у него взять эти пятаки, как вдруг кто-то прямо мимо нас из темноты вырос и говорит:

    — Что, добрые молодцы, кого ограбили?

    Я думал: так и есть — подлёт, но узнал по голосу, что это тот мясник, о котором я сказывал.

    — Это ты, — говорю, — Ефросин Иваныч? Пойдем, брат, с нами вместе заодно.

    А он второпях проходит, как будто с снегом смешался, и на ходу отвечает:

    — Нет, братцы, гусь свинье не товарищ: вы себе свой дуван дуваньте, а Ефросина не трогайте. Ефросин теперь голосов наслышался, и в нем сердце в груди зашедшись... Щелкану — и жив не останешься...

    — Нельзя, — говорю, — его остановить; видите, он на наш счет в ошибке: он нас за воров почитает.

    Дядя отвечает:

    — Да и бог с ним, с его товариществом. От него тоже не знаешь, жив ли останешься. Пойдем лучше, что бог даст, с одною с божьей помощью. Бог не выдаст — свинья не съест. Да теперь, когда он прошел, так стало и смело... Господи помилуй! Никола, мценский заступник, Митрофаний воронежский, Тихон и Иосаф... Брысь! Что это такое?

    — Что?

    — Ты не видал?

    — Что же тут можно видеть?

    — Вроде как будто кошка под ноги.

    — Это вам показалось.

    — Совсем как арбуз покатился.

    — Может быть, с кого-нибудь шапку сорвало.

    — Ой!

    — Что вы?

    — Я про шапку.

    — А что такое?

    — Да ведь ты же сам говоришь: «сорвали»... Верно там, на горе, кого-нибудь тормошат.

    — Нет, верно просто ветер сорвал.

    И мы с этими словами стали оба спускаться к баркам на лед.

    А барки, повторяю вам, тогда ставили просто, без всякого порядка, одна около другой, как остановятся. Нагромождено, бывало, так страшно тесно, что только между ними самые узкие коридорчики, где насилу можно пролезть и все туда да сюда загогулями заворачивать надо.

    — Ну, тут, — говорю, — дяденька, я от вас скрывать не хочу, — здесь и есть самая опасность.

    Дядя замер — уж и святым не молится.

    — Идите, — говорю, — теперь вы, дяденька, вперед.

    — Зачем же, — шепчет, — вперед.

    — Впереди безопаснее.

    — А отчего безопаснее?

    — Оттого, что если подлёт на вас налетит, то вы сейчас на меня взад подадитесь, а я вас тогда поддержу, а его съезжу. А сзади мне вас не видно: подлёт вам, может, рукою или скользкою мочалкою рот захватит, — а я и не услышу... идти буду.

    — Нет, ты не иди... А какие же у них есть мочалки?

    — Скользкие такие. Женки их из-под бань собирают и им приносят рты затыкать, чтобы голосу не было.

    Вижу, дядя все это разговаривает, потому что впереди идти боится.

    — Я, — говорит, — впереди идти опасаюсь, потому что он может меня по лбу гирей стукнуть, а ты тогда и заступиться не успеешь.

    — Ну, а позади вам еще страшнее, потому что он может вас в затылок свайкой свиснуть.

    — Какой свайкой?

    — Что же это вы спрашиваете: разве вам неизвестно, что такое свайка?

    — Нет, я знаю: свайка для игры делается — железная, вострая...

    — Да, вострая.

    — С круглой головкой?

    — Да, фунта в три, в четыре, головка шариком.

    — У нас в Ельце на это носят кистени; но чтобы свайкой — я это в первый раз слышу.

    — А у нас в Орле первая самая любимая мода — по голове свайкой. Так череп и треснет.

    — Однако пойдем лучше рядом под ручки.

    — Тесно вдвоем между барками.

    — А как это... свайкой-то, в самом деле!.. Лучше как-нибудь тискаться будем.

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Но только мы взялись под локотки и по этим коридорчикам между барок тискаться начали, — слышим, и тот, задний, опять от нас не отстал, опять он сзади за нами лезет.

    — Скажи, пожалуй, — говорит дядя, — ведь это, значит, не мясник был?

    Я только плечами двинул и прислушиваюсь...

    Шуршит, слышно, как боками лезет и вот-вот сейчас меня рукою сзади схватит... А с горы, слышно, еще другой бежит... Ну, видимо дело, подлёты, — надо уходить. Рванулись мы вперед, да нельзя скоро идти, потому что и темно, и тесно, и ледышки торчком стоят, а этот ближний подлёт совсем уж за моими плечами... дышит.

    Я говорю дяде:

    — Все равно нельзя миновать — оборотимся.

    Думал так, что либо пусть он мимо нас пройдет, либо уж лучше его самому кулаком с пятаками в лицо встретить, чем он сзади стукнет. Но только что мы к нему передом оборотились, — он как пригнется, бездельник, да как кот между нас шарк!..

    Мы оба с дядей так с ног долой и срезались.

    Дядя кричит мне:

    — Лови, лови, Мишутка! Он с меня бобровый картуз сорвал.

    А я ничего не вижу, но про часы вспомнил, и хвать себя за часы. А вообразите, моих часов уже нет... Сорвал, бестия!

    — С меня с самого, — отвечаю, — часы сняты!

    И я, себя позабывши, кинулся за этим подлётом изо всей мочи и на свое счастье впотьмах тут же его за баркою изловил, ударил его изо всей силы по голове пятаками, сбил с ног и сел на него:

    — Отдавай часы!

    Он хоть бы слово в ответ; но зубами меня, подлец, за руку тяпнул.

    — Ах ты, собака! — говорю. — Ишь как кусается! — И треснул его хорошенько во-усысе да обшлагом рукава ему рот заткнул, а другою рукою прямо к нему за пазуху и сразу часы нашел и вытащил.

    Тут же сейчас и дядя подскочил:

    — Держи его, держи, — говорит, — я его разутюжу.

    И начали мы его утюжить и по-елецки и по-орловски. Жестоко его отколошматили, до того, что он только вырвался от нас, так и не вскрикнул, а словно заяц ударился; и только уж когда за Плаутин колодец забежал, так оттуда закричал «караул»; и сейчас же опять кто-то другой по ту сторону, на горе, закричал «караул».

    — Каковы разбойники! — говорит дядя. — Сами людей грабят, и сами еще на обе стороны «караул» кричат!.. Ты часы у него отнял?

    — Отнял.

    — А что ж ты мой картуз не отнял?

    — У меня, — отвечаю, — про ваш картуз совсем из головы вышло.

    — А вот мне теперь холодно. У меня плешь.

    — Наденьте мою шапку.

    — Не хочу я твоей. Мой картуз у Фалеева пятьдесят рублей дан.

    — Все равно, — говорю, — теперь не видно.

    — А ты же как?

    — Я так, в простых волосах дойду. Да уж и близко — сейчас за угол завернуть, и наш дом будет.

    Моя шапка, однако, вышла дяде мала. Он вынул из кармана носовой платок и платком повязался.

    Так домой и прибежали.

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Маменька с тетенькой еще не ложились спать: обе чулки вязали — нас дожидались. И как увидали, что дядя вошел весь в снегу вывален и по-бабьему носовым платком на голове повязан, так обе разом ахнули и заговорили:

    — Господи! что это такое!.. Где же зимний картуз, который на вас был?

    — Прощай, брат, мой зимний картуз!.. Нет его, — отвечает дядя.

    — Владычица наша пресвятая богородица! Где же он делся?

    — Ваши орловские подлёты на льду сняли.

    — То-то мы слышали, как вы «караул» кричали. Я и говорила сестрице: «Вышли трепачей — я будто невинный Мишин голос слышу».

    — Да! Пока бы твои трепачи проснулись да вышли — от нас бы и звания не осталось... Нет, это не мы «караул» кричали, а воры; а мы сами себя оборонили.

    Маменька с тетенькой вскипели.

    — Как? Неужели и Миша силой усиливался?

    — Да Миша-то и все главное дело сделал — он только вот мою шапку упустил, а зато часы отнял.

    Маменька, вижу, и рады, что я так поправился, но говорят:

    — Ах, Миша, Миша! А я же ведь тебя как просила: не пей ничего и не сиди до позднего, воровского часу. Зачем ты меня не слушал?

    — Простите, — говорю, — маменька, — я пить ничего не пил, а никак не смел одного дяденьку там оставить. Сами видите, если бы они одни возвращались, то с ними какая могла быть большая неприятность.

    — Да все равно и теперь картуз сняли.

    — Ну, теперь еще что!.. Картуз дело наживное.

    — Разумеется — слава богу, что ты часы снял.

    — Да-с, маменька, снял. И ах как снял! — сшиб его в одну минуту с ног, рот рукавом заткнул, чтобы он не кричал, а другою рукою за пазухой обвел и часы вынул, и тогда его вместе с дяденькой колотить начали.

    — Ну, уж это напрасно.

    — А нет-с! Пусть, шельма, помнит.

    — Часы-то не испортились?

    — Нет-с, не должно быть — только, кажется, цепочку оборвал...

    И с этим словом вынимаю из кармана часы и рассматриваю цепочку, а тетенька всматривается и спрашивают:

    — Да это чьи же такие часы?

    — Как чьи? Разумеется, мои.

    — А ведь твои были с ободочком.

    — Ну так что же?

    А сам смотрю — и вдруг вижу: в самом деле, на этих часах золотого ободочка нет, а вместо того на серебряной дощечке пастушка с пастушком, и у их ног — овечка...

    Я весь затрясся.

    — Что же это такое??! Это не мои часы!

    И все стоят, не понимают.

    Тетенька говорит:

    — Вот так штука!

    А дяденька успокаивает:

    — Постойте, — говорит, — не пужайтесь; верно он Мишуткины часы с собой захватил, а эти с кого-нибудь с другого еще раньше снял.

    Но я швырнул эти вынутые часы на стол и, чтобы их не видеть, бросился в свою комнату. А там, слышу, на стенке над кроватью мои часы потюкивают: тик-так, тик-так, тик-так.

    Я подскочил со свечой и вижу — они самые, мои часы с ободочком... Висят, как святые, на своем месте!

    Тут я треснул себя со всей силы ладонью в лоб и уже не заплакал, а завыл...

    — Господи! да кого же это я ограбил?

    ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

    Маменька, тетенька, дядя — все испугались, прибежали, трясут меня.

    — Что ты, что ты? Успокойся!

    — Отстаньте, — говорю, — пожалуйста! Как мне можно успокоиться, когда я человека ограбил!

    Маменька заплакали.

    — Он, — говорят, — помешался, — он увидал, что ли, что-нибудь страшное!

    — Разумеется, увидал, маменька!.. Что тут делать!!

    — Что же такое ты увидал?

    — А вот это самое, посмотрите сами.

    — Да что? где?

    — Да вот, вот это! Смотрите! Или вы не видите, что это такое?

    Они поглядели на стенку, куда я им показал, и видят: на стенке висят и преспокойно тикают подаренные мне дядей серебряные часы с золотым ободочком...

    Дядя первый образумились.

    — Свят, свят, свят! — говорит, — ведь это твои часы?

    — Ну да, конечно мои!

    — Ты их, значит, верно и не надевал, а здесь оставил?

    — Да уж видите, что здесь оставил.

    — А те-то... те-то... Чьи же это, которые ты снял?

    — А я почем знаю, чьи они!

    — Что же это! Сестрицы мои, голубушки! Ведь это мы с Мишей кого-то ограбили!

    Маменька так с ног долой и срезалась: как стояла, так вскрикнула и на том же месте на пол села.

    Я к ней, чтобы поднять, а она гневно:

    — Прочь, грабитель!

    Тетенька же только крестит во все стороны и приговаривает:

    — Свят, свят, свят!

    А маменька схватились за голову и шепчут:

    — Избили кого-то, ограбили и сами не знают кого!

    Дядя ее поднял и успокаивает:

    — Да уж успокойся, не путного же кого-нибудь избили.

    — Почему вы знаете? Может быть, и путного; может быть, кто-нибудь от больного послан за лекарем.

    Дядя говорит:

    — А как же мой картуз? Зачем он картуз сорвал?

    — Бог знает, что такое ваш картуз и где вы его оставили.

    Дядя обиделся, но матушка его оставила без внимания, и опять ко мне.

    — Берегла сынка столько лет в страхе божием, а он вот к чему уготовался: тать не тать, а на ту же стать... Теперь за тебя после этого во всем Орле ни одна путная девушка и замуж не пойдет, потому что теперь все, все узнают, что ты сам подлёт.

    Я не вытерпел и громко сказал:

    — Помилуйте, маменька! Какой же я подлёт, когда это все по ошибке!

    Но она не хочет и слушать, а все ткнет меня косточками перстов в голову да причитывает причтою по горю-злосчастию:

    — Учила: живи, чадо, в незлобии, не ходи в игры и в братчины, не пей две чары за единый вздох, не ложись в место заточное, да не сняли б с тебя драгие порты, не доспеть бы тебе стыда-срама великого и через тебя племени укору и поносу бездельного. Учила: не ходи, чадо, к костырям и к корчемникам, не думай, как бы украсти-ограбити, но не захотел ты матери покориться; снимай теперь с себя платье гостиное, и накинь на себя гуньку кабацкую, 1 и дожидайся, как сейчас будошники застучат в ворота и сам Цыганок в наш честный дом ввалится.

    И все сама причитает, а сама меня костяшкой пристукивает в голову.

    А тетенька как услыхала про Цыганка, так и вскрикнула:

    — Господи! Избавь нас от мужа кровей и от Арида!

    Боже мой! То есть это настоящий ад в доме сделался.

    Обнялись тетенька обе с маменькой, и, обнявшись, обе плачучи удалились. Остались только мы вдвоем с дядей.

    Я сел, облокотился об стол и не помню, сколько часов просидел; все думал: кого же это я ограбил? Может быть, это француз Сенвенсан с урока ишел, или у предводителя Страхова в доме опекунский секретарь жил... Каждого жалко. А вдруг если это мой крестный Кулабухов с той стороны от палатского секретаря шел!.. Хотел — потихоньку, чтобы не видали с кулечком, а я его тут и обработал... Крестник!.. своего крестного!

    — Пойду на чердак и повешусь. Больше мне ничего не остается.

    А дядя только ожесточенно чай пил, а потом как-то — я даже и не видал, как — подходит ко мне и говорит:

    — Полно сидеть повеся нос, надо действовать.

    — Да что же, — отвечаю, — разумеется, если бы можно узнать, с кого я часы снял...

    — Ничего; вставай поскорее и пойдем вместе, сами во всем объявимся.

    — Кому же будем объявляться?

    — Разумеется, самому вашему Цыганку и объявимся.

    — Срам какой сознаваться!

    — А что же делать? Ты думаешь, мне охота к Цыганку?.. А все-таки лучше самим повиниться, чем он нас разыскивать станет: бери обои часы и пойдем.

    Я согласился.

    Взял и свои часы, которые мне дядя подарил, и те, которые ночью с собой принес, и, не здоровавшись с маменькою, пошли.

    ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

    Пришли в полицию, а Цыганок сидит уже в присутствии перед зерцалом, а у его дверей стоит молодой квартальный, князь Солнцев-Засекин. Роду был знаменитого, а талану неважного.

    Дядя увидал, что я с этим князем поклонился, и говорит:

    — Неужели он правду князь!

    — Ей-богу, поистине.

    — Поблести ему чем-нибудь между пальцев, чтобы он выскочил на минутку на лестницу.

    Так и сделалось: я повертел полуполтинник — князь на лестницу и выскочил.

    Дядя дал ему полуполтинник в руку и просит, чтобы нас как можно скорее в присутствие пустить.

    Квартальный стал сказывать, что нонче, говорят, ночью у нас в городе произошло очень много происшествиев.

    — И с нами тоже происшествие случилось.

    — Ну да ведь какое? Вы вот оба в своем виде, а там на реке одного человека под лед спустили; два купца на

    Полешской площади все оглобли, слеги и лубки поваляли; один человек без памяти под корытом найден, да с двоих часы сняли. Я один и остаюсь при дежурстве, а все прочие бегают, подлётов ищут...

    — Вот, вот, вот, ты и доложи, что мы пришли дело объяснить.

    — Вы подравшись или по родственной неприятности?

    — Нет, ты только доложи, что мы по секретному делу; нам об этом деле при людях объяснять совестно. Получи еще полмонетки.

    Князь спрятал полтинник в карман и через пять минут кличет нас:

    — Пожалуйте.

    1 Гуня — старинное слово; значит: обносок, рубище. В Орле 50 лет назад еще говорили «гуня». (Прим. автора.)

    Главы: 1-4 5-9 10-14 15-17
    Примечания
    © 2000- NIV