• Приглашаем посетить наш сайт
    Хомяков (homyakov.lit-info.ru)
  • Детские годы. Глава 29.

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Примечания

    XXIX

    Я, разумеется, поняв, что речь, сделав такой рикошет против воли автора, касается не любви Христи к моей maman, a чувств ее к другому лицу, сказал:

    — Христя! милая Христя!.. прошу вас — успокойтесь! Может быть, все устроится.

    С этим я подал ей воды, которой она выпила несколько глотков и, возвратив мне стакан, поникла головою на руку и, крепко почесав лоб, проговорила:

    — Ничто не может устроиться: я сама все расстроила.

    — Зачем же вы расстроили?

    — Так было надо: ваша maman все знает. Так было надо... и я о том не жалею; но когда мне по нотам расписывают: как это надо терпеть,— в меня входит бес, и я ненавижу всех, кто может то, чего я не могу... Это низко, но что с этим делать, когда я не могу! Я им завидую, что они дошли до того, что один пишет: «Gnaedige Frau», 1 a другая, утешаясь, отвечает: «Ich sehe, Sie haben sich in Allem sehr vervollkommnet».2

    Христя произнесла обе эти немецкие фразы с напыщенною декламациею, с какою говорят немецкие пасторы и актеры, и, нетерпеливо топнув ногой, докончила:

    — А я родом не така! Да, я не такая, я этого не могу: я оторвала от сердца все, что могла оторвать; а что не могу, так не могу. Отказаться можно, а перестать любить нельзя, когда любится.

    — Это правда.

    — Ага! вот то-то и есть, что правда! А любишь, так никак себя и не усмиришь.

    — Да и не усмиряйте.

    — Да я и не стану. О, вы мне поверьте!— добавила Христя, неожиданно улыбнувшись и протягивая мне руку: — вы непременно будете несчастный человек, да что же!— это и прекрасно.

    Я рассмеялся.

    — Да, так,— продолжала Христя.— Да и о чем хлопотать: все равно и они несчастны. Они прекрасные люди, только немножко трусы: им все Erwägung 3 снится, а все это вздор; мы будем смелее, и пусть нас не уважают. Не правда ли? Если мы никому не делаем зла,— пусть нас не уважают, а мы всё будем любить то, что любили. Так или нет?

    — Право, Христя, не знаю.

    — Вздор; убей меня бог, знает!— отнеслась она безлично с веселыми, вверх устремленными глазами, которые вслед за тем быстро вперила в мой взгляд и с комическою настойчивостью произнесла:

    — Dites moi tout ce que vous aimez. 4

    — Tout le monde,5 — отвечал я.

    — Ну а я этот tout le monde терпеть не могу: лживый, гнусный, лицемерный — ни во что не верит и все притворяется... Фуй, гадость! Я люблю знаешь кого?

    Я кивнул головой.

    — Да,— отвечала на этот знак Христя,— я его люблю — очень, очень люблю; а он скверный человек, нехороший, чепурной, ему деньги нужны, он за деньги и женится, но со мною бы никогда не был счастлив, потому что я простая, бедная... Да, да, да... он только не знал, как от меня отвязаться... Что же, я ему помогла!

    — Я это знаю, как вы сделали.

    — Знаешь?!

    — Да.

    Я рассказал ей, как подсмотрел и подслушал ее разговор с Сержем.

    — Ну да,— отвечала она спокойно,— я все ему соврала на себя. Никого я, кроме его, не люблю, но это так нужно, пусть его совести полегчает. Ему нужно... Он не может не жить паном — и пусть живет; пусть его все родные за это хвалят, что он меня бросил. А они врут, бо он меня не бросит; бо я хороша, я честная женщина, а его невеста поганая, дрянная, злая... тпфу! Он не ее, а меня любит; да, меня, меня, и я это знаю, и хоть он какой ни будь, а я все-таки его люблю, и не могу не любить, и буду любить. И что мне до всякого Erwägung? Тпфу!.. я над собой вольна и что хочу, то и сделаю.

    Я несмело спросил: что такое она хочет сделать? Но Христя молча улыбнулась и, сделав гримаску, сказала:

    — Вот я яка!..

    Она обращалась со мною странно: вполовину как с ребенком, лепету которого не придают большого значения; вполовину как с другом, от которого ждала сочувствия и отзыва.

    Эта откровенность после пасмурной речи, которою начался наш разговор, увлекала меня за Христею в ее внутренний мир, где она жила теперь вольная, свободная и чем-то так полно счастливая, что я не мог понять этого счастья.

    — Полно же; слышите вы: годи нам журитися — пусть лихо смеется!.. Он женится... он женится,— повторила она как бы с угрозою и, стукнув рукою, добавила: — а ко мне вернется.

    Этот вечно памятный мне разговор с Христей, который она вела со мною под тягостнейшими впечатлениями своей неласковой доли и притом незадолго до катастрофы, которую пророчески назнаменовала себе, произвел на меня такое сильное впечатление, что когда я пришел домой, матушка, сидевшая за писанием, взглянув на меня, спросила:

    — Ты видел Христю?

    — Да, maman.

    — Что с нею?

    — Кажется, ничего.

    Maman вздохнула, хрустнула тонкими пальцами своих рук и приказала подавать мне обедать, сама не села за стол, но продолжала писать.

    «Конечно, к Филиппу Кольбергу,— подумал я, впервые сидя один за обеденным столом. — Верно, Христя с матушкою говорила еще откровеннее, чем со мной,— и вот эта теперь все описывает. Что это, в самом деле, за странная переписка?»

    Я уже в глубине души словно смеялся над этою перепискою — и, получив на другой день конверт со знакомою надписью, подумал, что если в самом деле матушка заботится о том, чтобы всех, кого она любит, воспитывать и укреплять в своем духе, то она едва ли в этом успевает. По крайней мере Христя серьезно шла бунтом против ее морали, да и я чувствовал, что я... тоже склонен взбунтоваться.

    1 Милостивая государыня (нем.).

    2 Я вижу, что вы во всем очень усовершенствовались (нем.).

    3 Здесь осторожность, благопристойность, общественное уважение (нем.).

    4 Скажите мне, что вы любите (франц.).

    5 Весь мир (франц.).

    Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    21 22 23 24 25 26 27 28
    29 30 31 32 33 34 35 36
    Примечания
    © 2000- NIV