• Приглашаем посетить наш сайт
    Кржижановский (krzhizhanovskiy.lit-info.ru)
  • Письма. Суворину А.С. 30 ноября 1888 г.


    116
    А. С. СУВОРИНУ

    30 ноября 1888 г., Петербург.
    Уважаемый Алексей Сергеевич!

    Я послал Анне Ивановне книжку Берсье по ее желанию, после случившегося у нас разговора о некоторых местах св. писания. Я не имел и не имею никакого желания что-либо пропагандировать, а Берсье отличный критик и знаток библии, у которого можно встретить превосходные разъяснения на те вопросы, которые Анна Ивановна мне предлагала. Более ничего.

    Что касается моего прошлого, то Вы вполне правы: в нем очень много дурного. Я это знаю и никогда этого не позабываю. События Вы вспоминаете верно, но не все. В театре я не был, потому что заболел. Затея принадлежала не мне, а Бенни, Ничипоренке и «тому, черному»,— то есть Шаврову. Весь тот период был сплошная глупость, имеющая для меня обязательное значение, — мягко и снисходительно относиться к молодой глупости юношей, какими были и мы. После того периода был петерб<ургский> период слепцовских коммун — «ложепеременного спанья» и «утреннего чая втроем». Вы ведь никогда не были развратны, а я и в этот омут погружался и испугался этой бездны!.. Потом пошла «фраза», и ипокритство, и, наконец, клевета на честнейшего человека (Бенни) меня совсем оттолкнула от этого кружка, показавшегося мне мерзким. Об этом говорили и другие. Боборыкин и Воскобойников подбили меня написать «Некуда», в котором занесено много правды. Не оклеветан там никто, или по крайней мере во множестве романов обличительного, тона допущено гораздо более злости, чем в «Некуда». — Сальяс и вообще наш тогдашний моск<овский> кружок были плохою школою для молодого, не бездарного и не глупого, но маловоспитанного и не приготовленного к литературе человека, каков был я, попавший в литературу случайно и нехотя. Пользу мне сделало страданье, Катков и Аксаков, — Катков, кажется, более других. Я стал думать ответственно, когда написал «Смех и горе», и с тех пор остался в этом настроении — критическом и, по силам моим, незлобивом и снисходительном.— К переменам, происходившим в Вас, я иногда внутренно относился с недоумением, но и только, — и никогда, нигде и ни при ком не изъяснял их в дурном смысле и сам в себе так их не объясняю. Я люблю оставлять неприкосновенным то, что мне не открыто, и вполне верю в возможность самых резких перемен в настроении человека, — особенно такого живого и впечатлительного, как Вы. На этом же основании я позволил себе назвать Ваше отношение к моим ошибкам несколько «безжалостным». — Если верить народной поговорке — «бог меня любит, — я уже пострадал здесь». Зачем Вам быть суровей бога? Поверьте мне в одном — что я был всегда искренен и никогда ничего не делал из «видов». Ни один сплетник не может сказать при мне, чтобы я той же искренностью не объяснял и Ваших перемен, когда мне приходилось отозваться. Самомнения во мне нет. Это неправда. Невеждою я себя признавал и признаю всегда и не обинуясь говорю об этом. И я и Вы пришли в литературу необученными, и, литературствуя, мы сами еще учились. Это, конечно, нехорошо, и глупостей можно было наделать, но мы, без сомнения, кое-чему научились, или, как Вы говорите о себе, — вы «поумнели». — Что же делать, когда воспитания и науки не было, а между тем надо было петухом петь и чтобы перья болтались? — Я скорблю, что не было возможности думать и не писать. Я счастлив лишь в том отношении, что «не привержен к политике», которая исключает мир с совестью и справедливостью. — Семейные горести Ваши я все помню и содрогаюсь от воспоминания о них, но не буду переходить к этому, чтобы облегчить себе переход к деньгам (а то Вы сделаете то лицо, которое Крамской написал на портрете). Хорошо, что Вы говорите «не твердо» и «можете поправить». Поправьте 150 на 200, и это не будет дорого, и я буду доволен и Вам признателен. (Опять-вижу лицо с портрета! Дескать: «Ишь ты, подъезжаешь!.. Знаю я вашего брата!») — Что касается «покаяния», то как его приносить, чтобы не быть опять неточно понятым и обвиненным в лицемерии? Это тоже штука. Не лучше ли молчать и понуждать себя быть кротче и смирнее? Я иного не понимаю. И это трудно, но дорого усвоить себе хоть настроение к этому. Нам же, старикам, благо да будет друг другу не упрекати, и не стужати, и не сваритися, и не злобствовати, но друг друга сожалети, миловати и наготу взаимную покрывати, яко же и Иафет покры тело Ноево, и тогда бог мира и любви даст всем облегчение до конечного степени.

    Лжесмир<енный> Н. Лесков.



    Примечания

    116

    Печатается по автографу (ИРЛИ). Публикуется впервые.

    Анна Ивановна — А. И. Суворина (урожденная Орфанова), вторая жена А. С. Суворина.

    Берсье, Эжен (1805—1889) — французский проповедник и богослов.

    ...в нем очень много дурного. — «Самокритический» тон настоящего письма вызван не дошедшим до нас письмом Суворина, в котором последний комментировал письмо Лескова (114).

    Ничипоренко, Андрей Иванович (1837—1863) — сотрудник «Колокола» и участник «Земли и воли» 60-х годов. В 1862 году арестован по обвинению в сношениях с Герценом и Огаревым; умер в тюрьме. Проживая перед арестом в Петербурге, довольно близко сошелся с молодым Лесковым.

    Воскобойников, Николай Николаевич (1838—1882) — журналист, в начале 60-х годов — сотрудник «Библиотеки для чтения».

    Семейные горести Ваши я все помню... — то есть трагическую и таинственную смерть первой жены Суворина, Анны Ивановны

    (1840—1873), покончившей самоубийством, самоубийство его дочери, Александры Алексеевны Коломниной (1885), смерть сына Владимира (1887).

    Вы сделаете то лицо, которое Крамской написал... — И. Н. Крамской написал портрет Суворина в 1876 году. При большом жизненном сходстве с оригиналом, портрет, по отзывам печати, очень выразительно характеризовал «душу» оригинала, хитреца-стяжателя.

    ...яко же и Иафет покры тело Ноево... — В библии рассказывается о том, как Ной, упившись вином, лежал обнаженный. Сын его Хам насмеялся над отцом, сыновья же Сим и Иафет прикрыли наготу Ноя.

    © 2000- NIV